Аввакум

– Не отдавай город Выговскому, защити нас, не уходи! – стали просить воеводу киевляне.

Василий Борисович зорко поглядывал на степенных горожан: уж больно горячо уговаривают, не есть ли это скрытое желание, чтоб ушел? Не выведывают ли, сколь велик страх у москалей?

– Отчего это вы ко мне пришли? – застал он врасплох гостей своим вопросом. – Вы же послушны тайным приказаниям гетмана.

– Что с нас взять, Василий Борисович! – ответили не сразу, но искренне. – Видит Бог, желаем служить государю Алексею Михайловичу, твоей милости, но бодливой козе Бог рог не дает.

– Это вы-то бодливые? В августе, когда приходил Данила Выговский с татарами, сами просились в крепость с детьми и женами, но перевезлись за Днепр. Семь пушек, которые оставил вам для обороны князь Куракин, не мне отдали – киевскому полковнику Яненку.

– Пушки в починке были.

– Чего врете? Мы эти пушки у Яненки отобрали целехонькими.

– Как нам не врать, пресветлый боярин! – вывернулся голова Щековицы прозвищем Панибудьласка. – Не отдай мы пушки Яненке, он бы наши дома пожег, а нас вырубил бы, как лозу.

– Значит, меня меньше боитесь?

– Меньше, воевода. Ты человек царя, и мы тоже люди царские. Русский царь своих подданных в обиду не дает.

– Так то подданных, не изменников.

– Какие мы изменники? Мы – горемыки, куда ни поворотись – гроза. О государе молимся, но открыто о том сказать нам нельзя. Оставит тебя военное счастье, уйдешь – лютые казаки и нас самих, и детей наших, как котят, передушат… Выговскому украинские люди недороги. За булаву отца и мать продаст, а Украину уж продал. Вот тебе, воевода, тайные листы, кои гетман подписал в Гадяче.

Статьи Гадячского договора были свежие, подписанные месяц назад, 6 сентября. Поляки на бумаге расщедрились. Греческая вера уравнивалась с римской, митрополит и пятеро православных епископов получали место в сенате. В реестр зачислялось 60 тысяч казаков. В Киеве дозволялось учредить академию, во всем равную краковской. Гетман получал право чеканить свою монету. В случае войны короля с Москвой казаки могли держать нейтралитет, а если Москва нападала на Украину, король брал обязательство послать на помощь гетману королевское войско. От податей Украина освобождалась, хмельничину постановляли забыть навеки, будто ее и не было. В князья гетмана не возводили, но титул у него звучал пышно: гетман русский, первый сенатор воеводств Киевского, Брацлавского, Черниговского, генерал. С ханом гетману разрешали дружить по-прежнему. Одно не дозволялось: признавать над собой власть Московского царя.

Василий Борисович собирался потомить посольство Выговского, но принять. Теперь же, после прочтения статей Гадячского договора, он проникся к казакам брезгливой ненавистью. Выслал к Богуну и старшинам опять-таки Василия Выговского. На этот раз с подносом. На подносе стояли чашки с медом для старшин и рюмка водки для полковника.

– Воевода угощает.

– Не надо нам его угощения! – крикнул Богун. – Пусть примет послание гетмана.

– Ничего от вас брать не велено. Выпьете угощение – и поезжайте. Кто побрезгует, останется…

Переглянулись. Помрачнели, но питье приняли. Тотчас двери отворились, и посольство выпроводили из воеводского дома.

Питье оказалось коварное. Один Богун не пострадал. Остальных прослабило уже посреди Киева, в седлах. На весь город навоняли.

В ту же ночь стрелецкий голова Сафонов сделал вылазку. Вырезал две сотни казаков и еще две увел в плен.

Казаки, обозлясь, пошли утром на приступ, были жестоко побиты пехотинцами полковника фон Стадена и бежали за речку Лыбедь. Воевода князь Юрий Барятинский, стоявший против белоцерковского полковника Ивана Кравченка, загнал его полк в Почайну, где многие казаки потонули.

А тут еще пришло известие: татары увели в Крым огромный полон, нахватанный в селах под Киевом. Ни одной дивчины, ни одного парубка на развод не оставили.

2

Василия Борисовича будили птицы. Возле воеводского дома стояло незнакомое южное дерево. Задолго до восхода солнца какая-то птаха подавала голос, и дерево взрывалось птичьим ором. И так каждое утро. Василий Борисович хотел приказать срубить дерево, но птицы вдруг исчезли. Это ему не понравилось. Теперь он сам вскакивал до зари и бродил по городу, надеясь отыскать новый птичий храм. Одному Василию Борисовичу гулять было нельзя, но он отсылал часть охраны далеко вперед, а другая часть шла на пятьдесят шагов сзади.

Земля была усеяна листьями, и он наконец догадался: птицы улетели. И сразу вспомнил задачу, заданную гетманом. Выговский запросил о встрече один на один… То ли от вылазок Барятинского и Чаадаева стало казакам невтерпеж. То ли старый лис придумал новую приманку для Москвы. Нападал гетман на Киев вяло, большого боя избегал, объявить о тайной своей присяге польскому королю тоже не торопился. Одна только старшина и была на его стороне. Васька Золотаренко – ныне уж пан Золотаревский, в шляхту записали, а с ним Тетерю, Самченко, Лесницкого, Сулиму… Были казаки, стали ляхи. Однако король с помощью медлит, ни одной хоругви не прислал.

Чвирь-чви-и-ирь! – вскрикнула громко птица, и дерево при дороге разразилось щебетом. Это был тот самый птичий ор, который Василий Борисович искал здесь. Каждый воробей старался перекричать соседа.

– Эти же не улетают! – обрадовался Василий Борисович найденному «своему» дереву и шлепнул ладонью по лбу. – Господи! Выговский народа боится. Вон какой базар от малых птах – уши затыкай. А каков базар человечий! Изведав самостийной воли в обнимку с татарским приятельством, народ украинский криком кричит.

И стало Василию Борисовичу покойно, понял, как нужно с Выговским говорить.

Для них поставили солдатскую палатку.

Выговский, подъезжая к месту встречи, все рыскал мыслями, выдумывая первую фразу, которая должна смутить дуреющего от собственной гордыни Шереметева.

«Как говорил Платон: „Идея не рождается и не умирает, – изощрялся гетман, – не воспринимает ничего в себя и не переходит сама в другое“, так и мы говорим: Речь Посполитая есть Речь Посполитая и Украина – ее нерасторжимая часть. Тело не живет без головы, но и без живота не живет. Украина не жива без Речи Посполитой».

Произнося про себя тираду, Выговский представил, как наливается неистовым гневом лицо боярина. В ответ он брякнет что-нибудь непристойно низкое, москаль он и есть москаль. Однако Выговский знал себя: под платьем гетмана – генеральный писарь. Ум-гетман взыграет, а язык-писарь смолчит. Осенило: а что, если начать с другого конца…

«Мне приснился сегодня государь Алексей Михайлович. Великий государь взял нас за руки и подвел к иконе Николая-угодника».

Презрительно хмыкнул: довольно унизительных поклонов! Он ненавидел москалей. Соболей у них брал за тайную свою им службу, но ведь и надувал через раз. Все они – мужики царя-мужика. Разве сравнишь Кремль с Вавелем?! И тот холм, и этот, но один холм – Восток, а другой – Запад, и между ними ров, заполненный горящей смолой, которую вовеки не перескочить. Украина несчастьем прибита к Московскому холму. Ей должно слиться с западным, куда устремляется свет солнца.