Аввакум
Шрифт:
В царском восклицании был вопрос, и Башмаков ответил:
– О патриаршей палате, о саккосах жемчужных заскучал. Да ведь и стол уже не тот.
– Ради белужьего бока слух о Выговском распускает? – В голосе царя звякнула железная цепь. – Никого к нему не пускать! Со зла не того еще наговорит. Стращать нас взялся, нет бы Марии Ильиничне благословение прислать.
Поговоря с Башмаковым о прочих тайных делах, Алексей Михайлович отпустил его, а сам сел читать Евангелие. Открыл послание Иакова: «И язык – огонь, прикраса неправды. Язык в таком положении находится между членами нашими, что оскверняет все тело и воспаляет круг жизни, будучи сам воспаляем от геенны; ибо
Читал, вздыхал, всплакивал. Ведь как любил святейшего. Разве что не молился на него. Да ведь и молился, его-то больше на дню поминал, нежели Господа Бога.
Государь почивал, когда среди ночи повитухи захлопотали над охнувшей царицей.
Седьмой ребенок царствующего семейства родился легко. Мария Ильинична собиралась охнуть во второй раз, а младенец уж голосок подал.
В тот же самый час Алексей Михайлович пробудился, но тревожить никого не посмел. Сам колгота, чего других колготить. Думал о детях.
Мария Ильинична – умница, по первому разу постаралась: мальчика принесла. Несчастного Дмитрия. Через год после свадьбы родился, в 49-м. Не дал Господь младенцу жизни. Плыли водой в Кирилло-Белозерский монастырь. Из рук растяп-мамок вывернулся да и упал в глубокую воду. Достали тотчас, а уж нет его, захлебнулся… Потом дочки пошли. Евдокия, ей уж скоро девять, в 50-м родилась, в феврале, Марфа – в 52-м, в августе, а в 54-м снизошла благодать на Марию Ильиничну, Бог дал наследника – Алексеюшку, тоже февральский, а потом опять девочки посыпались. Анна родилась в январе 55-го, в самый страх, в чуму. София – в сентябре, в 57-м. Крестница Никона.
За дверьми радостно зашумели и смолкли. Затаились. Наконец дверь открылась, и со свечою в руках в спальню вошел Федор Михайлович Ртищев.
– С царевной тебя, государь.
Крестили новорожденную на шестой день, первого декабря. Стола в честь крестин не было: Алексей Михайлович смотрел войско, собиравшееся для похода на Украину, ездил на Монетный двор, где грузили подводы медными деньгами. Медные деньги везли для Шереметева – платить солдатам и казакам. Поляки, на русских глядя, тоже медные деньги у себя завели, тоже провоевались.
В те кипучие для Москвы дни, когда солдат, стрельцов, жильцов, городовых дворян на улицах было больше, чем московских жителей, приехал в стольный град сын друйского воеводы Афанасия Лаврентьевича Ордина-Нащокина – Воин.
Всего три недели тому назад Воин гулял по Кракову среди чинной и чистой публики и – как с небес в болото: татарская Москва.
Красная площадь от Казанской церкви до Спасской башни перед встречей грузинского царя Теймураза была очищена от убогих лавчонок, но уже на другой день после шествия лубяные и чуть ли не из плетня торговые «палаты» пошли расти, налезая друг на друга, как растут опята на пнях. Мужики и бабы луком пропахли, рты щербатые, морды дурашливые. Всякий встречный здоровается, да с таким приятельством, словно сосед. Женщины смотрели на Воина бесстыже, не скрывали, что добрый молодец им приглянулся. И оттого, что это он, благородный человек, был по нраву этим закутанным в шали и шубы курицам, у Воина рот набок от брезгливости съехал.
Даже на прием к царю шел сынок друйского воеводы без трепета, стыдясь за отца. Отец о царских приемах рассказывал благостным полушепотом, помня каждое слово и движение царя, показывая, кто и где стоял и как смотрел. В году раза по три, по четыре предавался Афанасий Лаврентьевич воспоминаниям
и непременно проливал благостные слезы, что удивительно – в одних и тех же местах своих повествований, на одном и том же слове.Воин готов был уличить отца в неискренности, но Афанасий Лаврентьевич рассказывал о встречах с царем с глазу на глаз, не рассчитывая на то, что царю перескажут о небывалой любви друйского воеводы к его царскому величеству.
Впрочем, государь, может быть, и знал об этих рассказах. Молодой дворянин был приглашен не в толпу зевак – в собор, и не в Грановитую – целовать руку, но в его царского величества личную комнату. Отец такого приема не удостаивался, и Воин ликовал: обошел батюшку.
Вели Воина позлащенные брюхатые жуки, передавая друг другу, от Золотого крыльца до заветной, ничем-то не примечательной двери. В Польше в банях двери нарядней и торжественней. Там именно двери, а тут дверь. Дверь – ушиби голову, низкая, сколоченная из дубовых плах. Тяп-ляп – и навесили на петли.
В комнате бросился в глаза низкий потолок. Было жарко, пахло сеном, и в самом воздухе была теснота.
– К столу подойди, – сказал Воину умноглазый человек, одетый в легкий, серого шелка кафтан, с чешской круглой бородой, совсем нездешний. Это был Федор Михайлович Ртищев.
Воин сделал шаг и только потом поднял глаза.
Ордин-Нащокин-старший молился об этом многожеланном часе: его сын стоял перед великим государем и великий государь желал его сына слушать.
– Здравствуй, Воин Афанасьевич! – сказал человек, сидящий за столом, русый, в золото, и такой же умноглазый, как тот, в сером кафтане.
Воин опустился на одно колено, сообразил, что это не по-русски, но заупрямился, не поменял польского рыцарского поклона на рабский, на двух коленях, на татарский – распластавшись, на русский – лбом об пол.
– Говори, да не о здоровье короля, а какие у короля затеи затеяны, – сказал государь, придвигаясь вместе с креслом вплотную к столу и показывая дворянину на стул. – Садись, садись! Здесь не Грановитая палата.
Неожиданное приглашение Воину польстило, но в мозгу стоял вопрос: не слишком ли просто? Возможно ли такое у Яна Казимира?
Два месяца жил при короле, участвовал в переговорах о мире, но подобной беседы вести не пришлось.
Сел, быстро поднял на царя глаза и смущенно приопустил ресницы.
– Ваше величество, о мире при дворе Яна Казимира все говорят с великой охотой, и каждый, встретив русского человека, спешит улыбнуться, – внятно, ясным голосом сказал Воин. – Однако известие об измене гетмана Выговского двор и сам король встретили как нежданный подарок судьбы. Вельможи закатывали роскошные пиры, искали украинцев, хоть из простонародья, и сажали этих казаков и мещан за свои столы. Многие знатные люди, у кого есть знакомства среди мурз, отправили в Крым подарки и письма. Казаков в Вавеле уже не боятся, но думают о них как о дружественной силе.
Лицо у Алексея Михайловича сделалось несчастным, брови поднялись коромыслицами.
– Говорят ли в Кракове… о царевиче Алексее?
Воин струсил: царя правда не обрадует, а говорить полуправду отец запретил строжайше: «Великий государь потому нас, людей неродовитых, видит и о нас помнит, что мы для него – правда. Вильнешь хвостом – отвратишь его от всего рода Ординых-Нащокиных раз и навсегда».
– Наияснейший великий государь! – Воин вскочил на ноги. – Я среди твоего посольства бывал у королевы. Она говорила с добрым сердцем: когда его высочество царевич Алексей Алексеевич придет в возраст, она сама высватает его высочеству дочь покойного императора Фердинанда.