Аввакум

Тропа, белая среди бурой травы, неожиданно повела под черные дубы, и сразу за дубами стояла палатка.

Выговский с досадой увидел, что он приехал первым. Досада, впрочем, скоро прошла. В утренней, ждущей звуков тишине он уловил ноздрями запахи – мокрой земли, сырой коры дубов, сырых опавших листьев. Под дубами ходила свинья, хрумкала желудями.

«Вы пришли к нам и роете нашу землю, как этот боров», – явилась еще одна ядовитая фраза, но Выговский только поморщился.

Послышался скорый, негромкий топ. На поляну выехал Шереметев. В лиловой епанче, в нежно-розовом кафтане с бриллиантовой запоной.

Уже издали покланялись друг другу, и еще раз, съехавшись, не сходя с седел. Смешались и тот и другой, кому играть роль хозяина. Наконец покинули седла. Привязали лошадей к сделанной наспех, из жердей, коновязи.

В палатку вошли с разных сторон.

Стол, две скамейки, сыро, полутемно.

– Может быть, поговорим на воздухе? – предложил Василий Борисович и вдруг увидел, что Выговский опускается на колени.

– Через твою доброту, великий боярин, ищу у великого государя заступничества и милости.

Василий Борисович не сумел скрыть изумления. Высокий, громадный, он стоял перед чубатым гетманом, желтым то ли от загара, то ли от желчи. Глаза собачьи, лицо высохшее, вытянувшееся от лжи и ухищрений, на висках жилы оплетают костяк двумя пауками.

– Разве твоя милость не затем под Киев явилась, чтоб прочь изгнать государевых людей? – спросил Шереметев прямо.

– Помилуй тебя Бог, боярин! – Выговский простер руки к иконе в углу палатки. – Помилуй тебя Бог! Я пришел наказать казаков-своевольников, Их нынче много развелось на мою голову. Каждый сам себе гетман. К великому государю я послал с повинной белоцерковского моего полковника Кравченка.

– Так что же ты тогда стоишь под Киевом, мешаешь мне службу государю служить?

– Татар не знаю куда девать, – признался Выговский, поднимаясь с колен.

– Отошли в Крым.

– Я бы отослал – не уходят. Не для того они пришли, чтоб уйти ни с чем.

– Про это я слышал. Платишь головами своего же народа.

– Плачу. Плачу, но и плачу.

– Давай вместе побьем татар.

Выговский вытаращил глаза, словно ему открыли истину, но, подумав, покачал головой:

– Дружба с ханом дорогая, а недружба дороже станет, затерзает набегами.

– Так зачем звал, спрашиваю? – прикрикнул на гетмана Василий Борисович.

Выговский поежился.

– Как бы нас не подслушали… Я желаю присягнуть великому государю на верность. Дозволь войти с казаками в Киев. Целование креста хочу совершить в Святой Софии.

– Иуда тоже Христа поцеловал.

Не только огорчение, но боль отразилась на лице гетмана, грубость москаля ранила, но он только поклонился ему:

– Обижай! Я достоин презрения. Но ты должен донести великому государю о моем желании: клятвой очистить себя и моих полковников перед его царским величеством.

Василий Борисович сел на скамейку, положил локоть на стол, подпирая кулаком тяжелую красивую голову.

– Езжай покуда в Чигирин. Будет от государя указ принять присягу, тогда милости прошу, хоть в Софию, хоть в Печеры. Митрополита бы своего в Киев отпустил, загостился в Чигирине. Все говорят про него, что в бегах.

– Когда мне приехать? – покорно спросил Выговский. – В ноябре, в декабре?

– Да хоть в феврале! В феврале князь Трубецкой придет подкрепить тебя против твоих своевольников. Тысяч сто с ним будет. Тогда и приезжай.

Говорил, а у самого в груди льдина льдом обрастала: открывал врагу тайну раньше времени. Но, может, тайна сия образумит наконец неразумного.

Выговский уезжал из-под дубов, щуря глаза. Опять он юродствовал нежданно для себя. Зато вызнал намерение царя и численность войска. Впрочем, одного имени Трубецкого хватило бы. Князь Алексей Никитич у царя самый большой воевода, с малыми тысячами он на войну не ходит.

3

Алексей Михайлович вникал в отписки киевского воеводы Шереметева. Радости от того, что его солдаты побили казаков, не было. Сообщение припоздало, письма из Киева шли обходными тропами, несли их люди осторожные, затаивались в монастырях, пускались с паломниками в обратную дорогу, лишь бы сбить с толку гончих гетмана. В отписках говорилось о победе над Данилой Выговским, о том, что Данила бежал от русских сначала на лошади, потом на лодке, сам-друг. Среди осаждавших Киев был Хмельницкий, племянник усопшего гетмана, этого тоже побили, всех полковников побили. Алексей Михайлович из других посланий знал даже больше Шереметева: паволоцкий полковник Богун в Чигирин из-под Киева бос явился.

Боярин Василий Борисович и его храброе войско заслужили славу и царскую милость: малым числом побили многие полки, татар побили.

Очиняя перо – ни один писарь не мог угодить, сам перья правил, – Алексей Михайлович думал, как пристойнее повеличать воеводу. И начертал: наградить золотым в семь золотых – это Шереметеву, князю Юрию Барятинскому – золотой в пять, нет, слишком близко к воеводе, – в четыре золотых, Чаадаеву – в три. Дьяку Постникову – в два. Полковников у Шереметева шестеро, всем по золотому, подполковников и майоров одиннадцать – этим по полузолотому. Рейтар – сто тридцать семь, им по четвертьзолотому, драгунам – по золотой копейке, стрельцам – по деньге золотой.

Алексей Михайлович на подписи последний завиток выводил, когда за ним прибежали от Марии Ильиничны.

– Государыня царица зовет, – доложил князь Петр Семенович Урусов.

– Никак схватки?! – испугался Алексей Михайлович и поспешил в царицыны покои.

– Толкался-толкался да и повернулся! – сообщила Мария Ильинична вспотевшему от страха мужу. – Господи, сердце-то у тебя как бьется! Не бойся за меня, я покричу-покричу да и полегчаю. Не впервой.

Ждали седьмого, но отца семейства трясло как в первый раз, так и теперь, словно не жене, а ему рожать.

Мария Ильинична взяла мужа за руку, гладила.

И тут бесшумно – так вода просачивается – в покоях объявилась крайчая Анна Михайловна Хитрая:

– Великий государь, за тобой князь Петр Семенович прибежал. Говорит – сеунч прибыл.

– До сеунчей ли? – буркнул Алексей Михайлович, смущенно освобождая руку из царицыных, ласковых.

– До сеунчей, до сеунчей, – быстро сказала царица. – Я, может, еще целую неделю ходить буду.