Айсберг

— И отвлекать будем мы, — сказал высокий седовласый мужчина с серьезными глазами.

Келли очень долго смотрел на него, ни слова не говоря, потом просто подтвердил:

— Да.

— Невинные жертвы техногенной катастрофы, и все ради заголовков. Боже, это варварство!

— Да, — подтвердил Келли, — но необходимое. Все вы, каждый по-своему, очень значительные люди для своих стран. Вы представляете промышленность, правительства и науку пяти различных государств. Ваша общую гибель будут рассматривать как мировую трагедию.

— Это какой-то нелепый розыгрыш! — закричал Тамарецов. — Невозможно просто перестрелять два десятка мужчин и их жен, как животных.

— Ваши жены вернутся домой в целости и сохранности, они ничего не знают. И мы не собираемся никого расстреливать. Будем уповать в этом деле на мать-природу — оказав ей небольшую помощь, конечно. В конце концов, расстрел можно расследовать, а несчастный случай вызывает только сожаления.

Рондхейм знаком велел людям в черных комбинезонах приблизиться.

— Пожалуйста, господа, закатайте рукав.

Словно по тому же знаку Кирсти вышла из комнаты и вернулась с небольшим подносом, нагруженным флаконами и шприцами для инъекций. Опустив поднос, она начала заполнять шприцы.

— Будь я проклят, если позволю воткнуть иглу мне в руку! — взорвался один из мужчин в группе Питта. — Расстреляйте меня, и покончим…

Глаза его остекленели, и он упал на пол — один из охранников ударил его прикладом за ухом.

— Довольно споров, — мрачно сказал Рондхейм. Он повернулся к Питту. — Пройдите в соседнюю комнату, майор. С вами я буду иметь дело лично.

И пистолетом, который взял у Кирсти, он махнул в сторону двери.

Рондхейм в сопровождении двух охранников провел Питта по длинному коридору, потом по винтовой лестнице вниз, в другой коридор, потом Питта грубо втолкнули во вторую дверь из тех, что выходили в коридор с обеих сторон. Питт не сопротивлялся, он споткнулся, упал и быстро оглядел комнату.

Помещение было огромное, стены выкрашены белой краской; на полу посередине большой мат, окруженный множеством тренажеров; все это ярко освещалось рядами ламп дневного света. Спортивный зал, оборудованный по высшему классу — такого Питту видеть не приходилось. На стенах не менее пятидесяти плакатов с изображением различных приемов карате. Прекрасное помещение для тренировок.

Рондхейм передал свой небольшой пистолет одному из охранников.

— Я должен ненадолго оставить вас, майор, — сухо сказал он. — Устраивайтесь поудобней, пока я не вернусь. Может, захотите размяться. Предлагаю параллельные брусья.

Он громко рассмеялся и вышел.

Питт остался на полу, разглядывая двух охранников. Один рослый, с ледяным лицом и жестким взглядом — гигант ростом почти шесть футов четыре дюйма. Венчик темных волос на преждевременно полысевшей голове придавал ему сходство с монахом, но эта иллюзия рассеивалась при виде полуавтоматического ружья в огромных волосатых руках. Охранник смотрел на Питта вызывающе, словно упрашивая его попытаться сбежать — эту возможность совершенно невероятной делал второй охранник. Он стоял в двери в коридор, заполняя проем своим телом; плечи лишь на дюйм не доставали до косяков. Если бы не большое круглое лицо и длинные усы, этот человек вполне сошел бы за гориллу. Автомат он небрежно держал в руке, свисавшей почти до колен.

Прошло пять минут — пять минут, в течение которых Питт старательно планировал следующий шаг; охранники не спускали с него глаз. Неожиданно дальняя дверь спортивного зала открылась, и вошел Рондхейм. Он сменил смокинг на белоснежные свободные куртку и брюки каратиста, которые, знал Питт, назывались «ги». Рондхейм остановился с уверенной улыбкой на губах. Потом босиком мягко прошел по полу и ступил на толстый мат лицом к Питту.

— Скажите, майор, вы знакомы с карате или кунфу?

Питт с тревогой посмотрел на черный пояс Рондхейма и искренне пожелал, чтобы бренди смягчило избиение, которое, чувствовал он, ему предстоит. И отрицательно покачал головой.

— Возможно, дзюдо?

— Нет, я отвергаю физическое насилие.

— Жаль. Я надеялся встретить более достойного противника. Но все так, как я и подозревал. — Он лениво поглаживал японские иероглифы, вышитые на поясе. — У меня были сомнения в вашей мужественности, но Кирсти считает, что вы просто притворяетесь. Вскоре увидим.

Питт подавил ненависть и постарался изобразить дрожь страха.

— Оставьте меня, оставьте меня в покое! — Он говорил высоким голосом, почти кричал. — Почему вам непременно нужно сделать мне больно? — Его губы кривились, слова вырывались короткими залпами. — Я солгал вам про взрыв вашего корабля; клянусь, я ничего не видел в тумане. Ну поверьте же!

Охранники переглянулись, но Рондхейм явно испытывал отвращение.

— Хватит! — повелительно крикнул он. — Прекратите болтовню! Я ни на минуту не поверил, что вам хватило мужества уничтожить судно с экипажем.

Питт дико огляделся, во взгляде его был ужас.

— Вам незачем меня убивать! Я никому не скажу. Пожалуйста. Поверьте мне!

Умоляюще вытянув руки, он двинулся к Рондхейму.

— Стоять!

Питт застыл. Его план как будто срабатывал. Можно надеяться, что Рондхейму скоро надоест жертва, которая не защищается, не оказывает никакого сопротивления.

— Майор Военно-воздушных сил США! — Рондхейм поморщился. — Да вы всего лишь бесхребетный гомосексуалист, который использовал влияние отца, — самая отвратительная форма паразита, живущего за счет собственных экскрементов! Скоро вы узнаете, что такое боль от прикосновений рук и ног мужчины. Жаль, жаль! У вас не будет времени даже посмотреть на себя, усвоить болезненный урок самообороны.

Питт стоял, словно парализованный паникой олень, готовый пасть под натиском собак. Он бормотал что-то нечленораздельное. Рондхейм продвинулся на середину мата и принял одну из открытых стоек карате.

— Нет, подождите…

Питт поперхнулся, слова застыли у него на языке, он запрокинул голову и повернулся — все это одним судорожным движением. Он уловил в глазах Рондхейма легкую перемену, начало смертельного удара, нацеленного в челюсть Питту; такой удар причинил бы гораздо больший ущерб, чем синяк, если бы Питт не среагировал вовремя. Он отступил на два шага и стоял, будто бы ошеломленный, шатаясь. Рондхейм медленно наступал, на худом, точеном лице застыла садистская улыбка.

Уклонившись, Питт допустил ошибку: быстрая реакция едва не выдала его. Надо внимательнее следить за собой. Это нелегко. Ни один нормальный мужчина, умеющий постоять за себя, не станет стоять столбом, когда его избивают. Питт стиснул зубы и ждал, пригнувшись, чтобы ослабить удары Рондхейма при следующей атаке. Ждать пришлось всего несколько секунд.

— Давайте, майор, — успокаивающе, насмешливо говорил Рондхейм. — Идите сюда. Урок только начался.

Питт с трудом распрямился и нетвердо, как пьяный, двинулся на мат. Быстрая комбинация сильных ударов в голову, которая, казалось, никогда не кончится, завершилась пинком в открытый бок около ребер, и Питт скорее услышал, чем почувствовал, как одно из них сломалось. Как при замедленной съемке, он медленно опустился на колени и так же медленно упал ничком, кровь и рвота смешались во рту и выплеснулись на мат, образуя расползающуюся лужу. Питту не нужно было зеркало, чтобы представить, как выглядит: лицо изуродовано, оба глаза быстро заплывают, губы превратились в кровавую отбивную, ноздря разорвана.