Баренцева весна

– Вот полночь, забившаяся под кровать, вот лица, похожие на разрезанный ананас, вот кожа, в которую одета Австралия. Горький песок, сладкий ветер. Надо писать пером, потому что письмо есть полет.

Винсент подумал о собаке, о солнце, о наушниках, о весне. Сел на кровати, почесав правое плечо.

– Сегодня я нарисую сознание, то есть церковь в Овере. По памяти, воскрешу. Давно забытое место, где я был ему родным. А самоубийство сделать сложней, чем ребенка. Хоть оба процесса схожи. И в том, и в другом случае зарождается новая жизнь.

Курица бегала по двору, мычала и хрюкала, пока не попала в суп. Израиль задрал штанины и перешел через лужу. Чтоб не запачкать ног. Винсент застыл и сел. После чего улыбнулся, приподнял кепку и послал воздушный поцелуй.

– Великим не может считаться писатель, если у него нет ни слова про космос.

Так думал Винсент, глядя на ночь. Звезды разворачивались в его голове. Он придавал им скорость. Они вращались, словно колеса. За рулем сидел он.

– Если бы девушки не старели, на них можно было бы жениться. А так девушка – это секс на один раз. Мое сумасшествие, что это. Это: дождь, хлеб, шляпа, санки, зима, тюрьма, вешалка, интернет. Это: подайте на пропитание, сигареты не будет, завтрак почти готов, в восемь часов футбол, я богаче всех людей на земле, я никогда не умру и мой труп расклюют вороны.

Винсент замолчал, заметив, что говорит вслух. Он сидел в кресле, дымя бесконечной трубкой. Облака поднимались к люстре. Прятали белый свет. Телевизор показывал мир животных, где сильному нет пощады, Винсент смотрел на него и курил. Запах табака пробуждал в нем хищника. Он хотел мяса.

– Мои руки по локоть в закате. Моя кисть танцует лезгинку. Бумага – ее танцпол. Говорят, что я рисую поля, крестьян и деревья. Неправда. Я всегда рисовал львов, тигров, гиен. А сейчас я изображу Россию, мужика, который распахал ее плугом, не пощадив ни полевку, ни дуба, ни избы, ни читальни, ни Кремля, ни банка, ни Бентли. Я нарисую планету, а потом скомкаю картину и выкину. Так поступлю с землей. Не пощажу никого. Ни трактора, ни медведя, ни дерева, ни клуба, ни шопинг-центра. Ни гроба Сталина, ни девочки с шаром, ни киоска с газетами, ни лодки с закатным солнцем, ни дома-музея Пришвина.

Винсент раскрыл книгу. Начал читать Жизнь Клима Самгина. Про бизнесмена, который имел хороший доход, жену, дочь, любовницу, встречи с друзьями, дорогие виски, сигареты, походы в бильярд, клуб, кафе, ресторан и боулинг. Но больше всего ему нравились походы в самоубийство. Долгими осенними вечерами, когда хочется тепла и уюта, потому что спадает дождь. Там он зависал часами, медленно сидел в кресле, потягивал пиво, курил сигарету, листал газету и смотрел в камин. Суицид обволакивал его. Погружал в память и сон. Он еле выбирался из него, выходил на улицу, заводил шестисотый и уезжал домой. Чтобы согреть ладони между бедрами сонной жены. Винсент читал дальше. Про чемпионат России среди литературных журналов. Про первые и вторые места. Про лидерство Октября. В котором родился Ленин. Произвел революцию, выступил с горы Арарат, обмотал себя туалетной бумагой, став похожим на мумию, поджег ее и вознесся.

– Небо, крылатая птица, унеси меня далеко, будь орлом, мне нужна новая жизнь, только ты способно изменить ее, поместить меня в космос, в иное существование, или сбросить меня в Африке, положить меня в ней, оставить на пропитание львам и гиенам, превратить меня в мясо, ведь мы то, как нас видят, я устал быть среди людей, среди вишенок, тортов, яблок, груш, абрикосов, мои ноги нуждаются в футболе, а глаза в январе.

В дверь позвонили. Ван Гог отворил.

– Только сегодня в магазине Добро вы сможете приобрести холодильник, телевизор, компьютер по вдвое завышенной цене, спешите, мы ждем вас видеть.

Парень отдал листовку и исчез. Дверь за ним затворилась. Винсент поспешил в пустоту, состоящую из него, из стола, из кровати и шкафа. Там он залез в интернет и читал сообщения. Сегодня родился Бобби Уинстон, который станет известным художником и прославится на весь мир. Он нарисует кружку пива, ветку жимолости, сушеную рыбу и скатерть. Все это будет потом, а сейчас он возник. Вес его составляет три килограмма и сорок три грамма. Мать обнимает его и насыщает грудью. Люди не думают о будущем, потому рожают детей. Винсент взял телефон и позвонил в поликлинику.

– Хочу к патологоанатому записаться. На пятнадцать часов, во вторник. Хорошо, я приду.

– Приходите, мы ждем.

Бросил на кресло трубку.

– Не пойду. Надоело. Не поможет он мне. Ну опять назначит таблетки. Надоело. Нет слов.

Закурил сигарету, поплыл. В голове закружились странные образы.

– Прекрати, скоро придет время, не надо взмахивать руками в воде, не надо писать картины, расслабься, время наведет порядок повсюду, все станет своим и привычным. Только смертное является нам родным. А то время ушло, камни, воды и люди перестали умирать. Это запрещено. Смерть должна звучать изо всех динамиков, уши должны разрываться от них, разлетаться на части, на фрагменты, куски.

– Оплачивайте за проезд.

– Я не слышу вас, я слушаю смерть. Я впитываю ее в себя. Я должен напиться ею. Скачать ее всю в себя. Чтобы меня разорвало от нее, а люди вышли на площади и ловили ее губами. Чтобы каждому досталась ее частица. А особенно детям. Они должны быть счастливы, пихать за щеку смерть, обсасывать ее и облизывать.

– Мама, хочу еще.

– На, дорогой, возьми мою смерть.

– Я не буду, сыта.

– Тебе еще расти и расти, она для тебя важней.

Винсент закурил еще.

– Я держу кисть, как лев в пасти жертву. Ватикан, вот мой путь. Самое маленькое государство тяжелее всех остальных. Больше них и сильней. Вот и солнце взошло над тучами, похожими на рассказы Бунина о любви. Надо обязательно сводить детей на каток, потому что их нет. Это ужасно, но правда. Человека путают с мясом хищники по причине того, что он мясо. Но если бы он был душой, тигры и львы съедали бы и ее. Огромную окровавленную душу рвали бы на куски. Она бы текла с клыков. Какие огромные витамины поступают в мой мозг, они просто не вмещаются в голове. Хочется взять витамин и запихать его ногой в организм.

Поехал на улицу Моховую.

– Женщина, вы выходите?

– Выхожу.

– Не выходите.

– Зря вы так.

– Я не думаю.

Трамвай укатил вперед. Винсент шел, разглядывая прохожих. Они кутались в воздух. Головы людей носил ветер. Они катались по мостовой. Винсента заинтересовала вывеска киноподземелье, но он прошел мимо. Так он делал всегда. Настроение было приподнятым. Он получил письмо от столицы. В нем говорилось, что его картина Звездная ночь победила в конкурсе. Предлагалось поехать. Поезд через неделю. Тут он почувствовал нечто вроде тошноты. Что-то подступило к горлу. Он открыл рот и из него начали вылетать воробьи. За воробьями – голуби, за голубями – вороны. Они начали кружиться вокруг него. Поднялся смерч. Он перенес его через город. Винсент зажмурил глаза. Открыл он их снова в своей квартире. Звонил будильник, поставленный на двенадцать. Винсент встал, как рушится здание. Помылся и покурил. Сел рисовать портрет. Награждая щедрыми мазками картину.

– Значит, про конкурс приснилось.

Прошелся по комнате. Билет лежал на столе. Он написал Эми, та не ответила.

– И не ответит, зачем ей я, зачем ей провинция, если она в Ньюпорте, а жаль, могли бы выйти значения, могли бы увидеться, я бы нарисовал ей портрет, теплые расстояния, а здесь Урал и Сибирь, всегда что-то не то, холодные реки и небеса, закаты в восемь часов утра, но не имеет значения, если Иван Андреевич Крылов идет по моим следам, лижет их и целует, гладит их языком, потому что я не написал своей главной картины, центральной и основной. Когда я ее нарисую, то стану неуязвим. Мне не будут страшны старость, болезнь, убийца, зверь, нищета, дурдом.