Баренцева весна

Винсент раскидал руки.

– Так легко, будто я плыву по камням, они царапают мою спину, я пал на них с высоты тысячи метров, я Врубель, который рисовал свой портрет, другими словами – Демона. Шизофрения ломится ко мне, выбивает окна и двери, я не впускаю ее, но нет сил, она безумна, кровава, она заливает мозг, я ничего не вижу, я на грани возможного, кажется, еще чуть-чуть, еще одно усилие и я загляну туда, познаю то, что за смертью, отдерну полог, подыму занавес, не может быть, что мы кончаемся, просто так, без ответа, без поцелуев зимой, без объятий, без долгих стояний на морозе с цветами в руках, с надеждой в глазах, не могут просто так пройти двадцать лет, молодость не кончается, не зря же мы пили пиво, влюблялись в девчонок, рассекали по городу, нет, нет и нет, не могло это пройти просто так. Не должно, не обязано.

Так Винсент уснул. Во сне он запускал фейерверки и находился в лифте. Они вылетали из бутылки шампанского, будучи слабыми, с трудом долетали до потолка и, превращаясь в мух, ползали и жужжали. Когда салют кончился, он перенесся на дагестанскую свадьбу. Все ели и выпивали, а Винсент переводил стихи. Буквы были из мух. Они шевелились. Ползали. Взлетали и исчезали. Снова садились, но уже на другие места. Так возникали другие произведения. Когда Винсент вконец обессилел, поднялся мужик, поймал огромную муху, размером с кусок шашлыка, и сказал, что это отец Ван Гога и что он просто обязан ее перевести. Мужик заколол муху шампуром и бросил ее Винсенту. Телефон издал звук. Пришло смс. Винсент открыл глаза, как два люка. Тяжелые крышки век.

– Когда же их украдут и сдадут, чтобы я постоянно видел и в меня проваливались кошки, собаки, люди. Что мне еще остается. Небо. Без вариантов. Раньше голова была независима. А теперь она миллионами нитей связана с другими людьми. Мне тяжело сейчас.

Винсент погрел мясо, съел его, чтобы оно расползлось по всему его организму, насытило его, пропитало. Он сидел, думал о Эми, о бездне, которая была между ними. Они стояли на ее берегах и глядели друг на друга. Винсент первым опустил свой взор. На дне он увидел реку, кусты, деревья и трупы животных, улетевших вниз. Он не хотел быть одним из них. Но и завидовал им. Эми уходила от него. Она превращалась в точку.

– Ее я поставил в третьем классе на уроке литературы, закончив писать диктант. И вот она ожила. Вернулась ко мне. Превратилась в женщину и исчезла.

Винсент встал и вымыл посуду.

– На улице минус пятьсот, мне три тысячи лет.

Винсент хотел написать Эми, но не стал.

– Зачем я ей нужен, я старый и лысый мужик, мои картины не продают, я плохо одеваюсь, я и себя не могу прокормить, куда мне ее, я смогу ей предложить только страсть, бешенство и безумие, отобрав их у творчества, охватившего меня, словно пламя, в котором явился бог.

Винсент закурил, затянулся, и меж губ его потекло молоко, нет, оно не потекло, но дым, набранный в рот, оказался молочным.

– Эми необходима. С ней я смогу воспрять из бездны, заняться собой, бегать по утрам, качать пресс, бросить курить. Ее я должен целовать по утрам, всю, целиком, не оставляя ни миллиметра пространства. Но она в Сша. Далеко, чрезвычайно, сильно. Между нами киты, которые контролируют воду и женщин. Она станет женой кита, поплывет, выпуская струи воды, на север, где так же холодно, как у нее внутри. У меня вихревое сознание, в голове моей смерч. Я должен окружить ее и украсть. Унести ее прочь по воздуху. Я заклею своими картинами все стены дома, изнутри и снаружи. Я принесу свои извинения кирпичу и бетону. Их не станет, а полотна будут висеть. Держась друг за друга. Эми, ты самый назначаемый препарат на планете. Тебя прописали мне. В самых больших количествах. Хорошо, что ты не певица.

Винсент не любил певиц.

– Их сексуальность в голосе. Она уходит в звук из почек и печени, из вагины и сердца. Мне тяжело. Квартира внутри меня. Я окружаю стены.

Винсент включил телевизор, музыкальный канал. Шли новости. Ведущая безумно понравилась. С вами была Изотова. Он ринулся искать ее в соцсетях. Нашел. Но она худая. На экране ее бедра ломились от полноты, лезли вон, расходились кругами, тонули в глазах Винсента. Он написал Изотовой. Что страстью спалит ее. Что не оставит ни дерева, ни куста. Он огонь, она лес. Изотова промолчала.

– Что я делаю, господи, я должен любить Эми, которая никогда не будет со мной, а уже увлекся другой, недоступной, возвышенной. Легкой, чужой, сплошной. Как полоса, как дождь.

Винсент выключил экран. Решил рисовать картину. Примерно средневековую. С кусками плоти, костей, камней и воды. С элементами йоги, воспитания и вина. Час провел за работой.

– Мне надо делать кисти из собственных волос. Поэтому они выпадают. Я дышу, я живу, я знаю.

Винсент встал и прошелся по комнате.

– Я должен сделать свою голову телевизором. Избавиться от одного канала. Их должно быть полно. Тогда мои картины расслабятся, покажут разнообразие, на одной пойдут новости, на другой фильм, на третьей музыка, на четвертой Титаник. Всех их не перечесть. А иначе нельзя. Я должен рисовать вином, чтобы опьянять зрителя, делать его живым.

Он ходил и ходил.

– Революцию создают известные люди, не отвечая на сообщения обычных людей. Звезды против планет.

Винсент снова включил телевизор. Задавали вопросы.

– Как звали мать Ван Гога?

– Анна-Корнелия, – прошептал Винсент, – почему звали, а не зовут.

Мужчина тупил. Он сказал:

– Богемия-Иоланда.

– Это правильный ответ. Поздравляю. Вы выиграли деньги. Сорок тысяч рублей.

Винсента охватило отчаяние.

– Что они делают, что говорят. Я жив, а они оперируют трупом. Посмотрите на мои картины. Это кардиограммы. Они ничего не весят и весят сто тысяч тонн. В моей голове мертвый город. Мертвые люди в нем живут и работают. Мертвый мэр объезжает владения. Мертвый торговец продает мертвую рыбу. Мертвая женщина рожает мертвого ребенка. Мертвые солдаты сражаются с мертвыми врагами. Мертвые кошки ловят мертвых мышей. Мертвое солнце освещает мертвое море, в котором купаются мертвые дети. Мертвый Платонов пишет мертвую книгу.

Винсент достал его с полки.

– Это тупик, а не книга.

Полистал. Не прочел.

– После прочтения надо взлетать, должен быть трамплин или взлетная полоса. А у Платонова глухая стена, об которую разбиваются. Насмерть.

Винсент сделал глоток абсента. Кровь закипела.

– Надо пить в меру. Если я выпью всю бутылку, то кровь выкипит полностью. Сердце будет гнать пустоту.

Винсент уснул и увидел себя в своей школе. Все вернулись, чтобы снова закончить одиннадцатый класс. Он не мог найти паспорт. Он вытащил из ранца учебники, тетради, ручки, лаваш, чурчхелу, вино, шоколад. Паспорта не было. Он снова перерыл ранец. На пол посыпались презервативы, витамины, кастрюли, чайники, стаканы, тарелки. Полилась горячая и холодная вода. Потекла речь Сталина, сказанная в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Было все, кроме паспорта. Винсент выбежал на улицу, помчался по ней и проснулся. Записал в дневнике. В бога верят маленькие народы. Среди больших народов он распыляется. Каждому достается по крошке. По кусочку творца.

– Надо купить чипсы, идет дождь, надену куртку и возьму зонт.

Плохо спал, просыпался, курил, кашлял, протирал глаза, смотрел на картину, желая дополнить, переписать, стереть. Вышел, спустился вниз и поступил в поток. Навстречу шли люди, все те же, но и другие. Будто произошло соединение и в головы началась загрузка. Интернет заработал, потекли килобайты, бог начал по капле просачиваться в людей. Превращаясь в них. Которые стали более принципиальными, более вечными, более мелочными, более жесткими. Винсент купил курагу, потому что она похожа на уши. Чипсы отбросил в сторону.