Баренцева весна

– Умирать – преступление. Каждого умершего надо судить.

Мимо прошла девушка, крича: Сталина надо сместить, Сталина надо судить, Сталина надо убить. Винсент усмехнулся, сунув сигарету за ухо.

– Ходьба на ногах заменяет мне чай, – подумал он и прибавил скорость.

Сел на сорок первое искусство.

– Слова падают в меня, как в колодец. В сигареты добавляют коровью мочевину, – вспомнил слова из фильма, закурил, чуть не вырвало. – Надо бросать курить, надо рисовать и страдать, выпиливать фигуры из дерева, завязывать платок узелком.

Он нарисовал на листе гору, взобрался на нее и спустился. Скатился на лыжах вниз. Выключил фантазию, как свет в комнате. Остался наедине со старением, смертью, забвением. Отсутствием, пустотой. Вещи и предметы отодвигались от него. Уходили, сбегали. На обратной стороне Подсолнухов он написал: внутренняя биография Ван Гога. Провел ладонью по лбу. Отломил кусок от своей болезни, поднес ко рту, откусил. Начал его жевать. Адский вкус, но из детства. Тоска в виде тапочек, он надел две тоски, затворил дверь, прошагал на кухню, сполоснул лицо, помыл руки, налил водки и сока, выпил, пришел в себя.

– Как бы выразить мое состояние, но я обрастаю головой, она атакует тело, захватывает его. Будто бы все голова, сознание или ум. Тихо, тихо, – прошептал он, – ни слова про мою гениальность, ни слова про стаю ворон, про небо, пшеницу, ночь. Про золото в темноте. Так хорошо ничего не делать, а точнее изображать на картине сотворение мира, показывать весь путь, пройденный человечеством, от прибытия до конца.

Винсент захотел уснуть, час пролежал в постели, не уснул, выпил таблетку, не помогла, взял сновидение, вызвал его, как в древности огонь и как теперь проститутку, съел килограмм железа, успокоил желудок, который ждал еду, будто мать дитя.

– Сколько еще курить, не курить, спать, не спать, есть, не есть, пить, не пить.

Винсент встал и сел за работу. Нарисовал Австралию. Через дорогу прыгали кенгуру. Они напоминали бумеранг, возвращаясь назад. Материк омывали воды. Виноделие поднималось над Мельбурном. Освещало его и жгло. Опаляло, светило, грело. Сок винограда тек. Люди стояли на улицах, задрав свои головы, и влага сочилась в их рты. Горячая, красная, белая. Винсент вспомнил, как много лет назад ему врезал пацан. Боли в то время не было. Боль обожгла сейчас, нестерпимо, мучительно. Зноем дыша, горя.

– Тех, кто живет на первом этаже, давят живущие сверху. По улицам ходят люди с расплющенными чувствами и мыслями.

Винсент достал книгу. Начал ее читать. Его интересовало не только что, но и как написано автором: что – это тело, как – это душа. Так казалось ему.

– Надо есть и пить так, чтобы съеденное и выпитое становилось частью души, а не тела. Я здесь, а по городу бродят девушки, по улицам, по аллеям, к ним не подойти, в голове у них Сша, Франция, Канада, Италия, но такие, что если эти страны к ним подкатят, то получат отказ. В молодости я выбирал одну и подходил к ней, но не мог познакомиться, меня было слишком много, тысячи Винсентов стояли перед ней одной, она просто терялась, скашивала глаза, пытаясь всех охватить, но не могла. Плевала и уходила. Теперь я один, без попыток познакомиться, окунуть себя в мякоть, в вату, в кисель.

Винсент уснул. Он увидел кавказские горы. Под ними стояли люди, глядя наверх. Там были туфли, колготки, юбка и кофта и то, что внутри у них. Другими словами, женщина.

– Так не доставайся ты никому, – закричала она, подняв свое тело над головой и сбросив на камни, вниз. Винсент вскочил.

– Где семья Пьера Мишле, она села ужинать, поставила на стол помидоры, зелень, салат, мясо, картофель, рис, включила плиту, чтоб согреться, но взрыв бытового газа, прощай, я тебя любил. Все нелепей кругом, человечество похоже на дылду, на переростка, который засел в пятом классе, хотя ему место в одиннадцатом, так же умирают, так же рождаются, так же поют песни, обмотанные говядиной, тормозят, братан, подвези, ни бога, ни дьявола, их и не должно быть, пора жить самостоятельно, пора самим разрушать и творить, уходить от погони, не вдаваться в подробности, не умирать, но зачем, чтобы обрести вечную жизнь, двинуться в путь, так как стоять невозможно, шиномонтаж, вулканизация, балансировка, все то же, рождение, старение, смерть, должен быть взрыв, чтобы разнести всю планету, где будет то, чего нет, но должно быть, обязано, иначе слова, как перезрелые груши, упадут на землю и их съедят свиньи.

Он залез в сеть, знакомая набирала сообщение, отправила, он открыл его и трехглавое чудовище ворвалось к нему в дом, запылало огнем, сжигая и захватывая смартфон, который истекал пламенем, капающим на пол, бегущим, сверкая пятками.

– Нужно очень много телевидения, чтобы съесть пирожок, выпить чай, размолоть элемент коровы, включить радио, выйти на улицу, познакомиться с девушкой, выгуливающей собаку, у которой рак, которая скоро умрет, лежа на коврике и отвергая еду. Я последний из рода Ван Гогов, мои картины – Гитлер, захватывающий мир, я решаю задачи только военным путем.

Винсент сник, загрустил, вспомнил детство. Перед глазами поплыли картины базара: нищенка, часовщик, хурма, яблоки, мандарины, апельсины, девушка, фонтан, конфеты, онанирующий продавец-кавказец, зелень, кафе, хлеб, сахар, масло, халва. Он подошел к окну, посмотрел из него, все то же, мальчик, везущий Камаз, не смеющий тормозить или прибавить скорость, едущий вслед за ним. Винсент подумал о России и о планете в целом. Ему стало весело, грустно, темно и без разницы.

– Мои лучшие картины нарисованы, природа не в силах сделать рывок, вырваться из моей власти, повести к новым этажам и высотам. Я устал рисовать ее, нет, это она устала позировать, предлагать себя за рубли, которые рассыпаются по асфальту, как листья. Их надо сжечь.

Ветер, холодная земля, авария, сбитый человек, Винсент, листающий книгу и отмечающий, что день сжался до размера спичечного коробка. Он проживал его за минуту, а потом была ночь, долгие попытки заснуть, забыться, не думать, не говорить. Так же мучился Сиоран в гостинице, садясь верхом на бессонницу и врезаясь в гущу врага. Теплое молоко за окном, с сахаром или с медом, печать грузинского солнца, дворики, закоулки, магазины с вином, сыром, прилавком, окриком. Там происходят самые важные события на земле, не в Москве или Вашингтоне, которые на виду, а чем незаметней, тем круче, чем спрятанней от людей, от глаз, занесенных небом, от яблок, от звезд, от груш. Судьба мира решается в глухой деревне, где нет электричества, газа, дороги, газеты, книги и радио. Там центр и сила, от бабушки зависит война, ее исход и значение, от длины шарфа, который она связала, от заплатки на брюках, от водки, выпитой за столом. Как Пабло Неруда, посвятивший стихи всему. Винсент встал посреди комнаты и приставил руку к виску:

– Я капитан очевидность, я капитан черешня и вишня, я капитан веревка и мыло, я капитан подъезд, в меня входят люди, открывают дверь, попадая внутрь, поднимаются в лифте, тот застревает, они стучат, звонят, просят, освободите нас, мы подарим вам Фридриха Ницше, маленького ребенка, вышедшего погулять, подышать свежим воздухом, освободить человечество, поднять его на вершину, чтобы человек полетел или пал. Листва в тишине, меня запрут в сумасшедший дом, надо бежать, расталкивая плечами чью-то боль, гнев и радость. Нестись по улице, пиная ногами воздух. Падать и лежать, пока по тебе ходят люди и проезжают машины, не видя того, кто достиг такого величия, что стал незаметен. Не обратил внимания на балкон, не закричал:

– Он рушится, он горит, он летит.

Дыхание началось, охватило сперва два сантиметра тела, потом разошлось, разыгралось, вторглось на всю территорию организма, охватило всего человека и метры вокруг него. Стало просторно, весело, жарко и хорошо.

– Смерть во сне есть матрешка.

Много снега поступило на улицы, снежинки крутились, как мясо на гриле, и падали на планету.

– Падает Брест, потому что он вечен, на завтрак яичница, соленые огурцы, помидоры, хлеб.

Винсент смотрел из окна, барабаня по подоконнику пальцами.