Барракуда

— Привет жаворонкам! — в дверной проем просунулась голова с покрасневшими от бессонной ночи глазами. — Сигаретки нет? Мои все постреляли, жлобье бесстыжее, — весело пожаловался Костик, — а я до дому не доеду без пары-тройки затяжек. Сдохну, как таракан, среди мониторов да микшеров. Спасайте, девчонки, боевого друга! — Кристина с улыбкой протянула пачку. — Храни тебя Бог, звезда моя чужого счастья! — дурашливо поклонился молодой режиссер, прихватывая пару сигарет. — Может, кто не погнушается сей скромной персоной и раскурит со мной трубку мира?

— Трепач! Пошли уж, подымим, — снизошла Женечка. — Ой, совсем забыла, — спохватилась редактор в дверях, — вам же вчера Петр Сергеевич звонил, просил перезвонить.

— Хорошо, спасибо, — стала накручивать диск Кристина. После шестого гудка положила трубку и полезла на полку за словарем. Нужно будет — найдет.

Дома первым делом позвонила отчиму — никого. Потом приняла душ, отключила телефон и вырубилась ровно на час. Снова контрастный душ, чашка крепкого кофе, кусман мяса со свежим огурцом, еще кофе, машина, ставшая вторым домом, дорога, изученная до каждой колдобины. Днем Петр Сергеевич перезвонил и опять попал на Женю. Затем Кристину разыскала эндокринолог Инна Матвеевна, ругалась и требовала показаться немедленно, грозилась пожаловаться руководству канала на халатное отношение ведущей к своему здоровью. В середине дня пришлось зарубить материал, который не то, что СТВ, кабельное телевидение не запустит в эфир — это черт знает что! После обеда переговорила с врачом, оперировавшим мать. Операция прошла нормально, состояние удовлетворительное, стабильное, больная переведена в палату. Со спокойной душой побежала перекусить и наткнулась на Лушпаеву из редакции информации. Ирина по-прежнему работала на первом канале, дважды побывала замужем и оба раза — за подлецами, теперь подыскивала третьего и была озабочена этой важной проблемой.

— А ты как? — спросила она, стреляя глазками по сторонам. Похоже, бедняжка была на пределе и искала потенциального мужа даже там, где днем с фонарем не сыскать. — Судя по виду, цветешь и пахнешь. На улицах, небось, проходу не дают, автографы просят, — сладкая улыбка не могла скрыть зависть в голосе, — ты же теперь знаменитость, — Лушпаева меняла только интонации и выражение лица, а рука оставалась неизменной: в крепкой сцепке с чужим локтем. Раньше у Ирины такой мертвой хватки не наблюдалось, видно, здорово потренировалась на своих непутевых мужьях.

Десять минут страстного монолога обернулись для Кристины десятилетней каторгой. Но дергаться в женской руке было бы смешно, и она терпеливо выжидала паузу, чтобы вставить свое «до свидания». Наконец, докладчица выдохнула воздух и опустила правую руку, кажется, готовилась сменить дислокацию для новой атаки словом.

— Пока, — тут же повернулась задом «аудитория», готовая дать деру, — приятно было повидаться.

— Постой! — хватанула за рукав левая рука. — Знаешь, как тебя прозвали?

— Не интересно.

— Барракудой! — радостно просветила сплетница. — Это такая хищная рыба, которая…

— Для будущей жены ты слишком много знаешь, — не дала высказаться Кристина, — так мужа тебе не найти, — и, мило улыбнувшись, оторвалась от липкой ладони.

Глупая встреча напомнила Женю, его фильмы, его шутки, обаятельный цинизм, глаза, которые смотрели на нее в больничной палате… Рука дрогнула, и кофе пролился на стол.

— Не надо грустить, — негромко посоветовал хрипловатый голос. — Несчастий бояться — счастья не видать. Можно? — у столика с полной чашкой на блюдце стоял Осинский. Тот же пронизывающий взгляд, та же улыбка, загар — холеный, самоуверенный, прожженный плут, который прикидывается наивным простаком, коршун в рюшах, черт из табакерки, где безрассудное время по глупости нажало не ту кнопку. Его имя расцветало палитрой. Одни расписывали Дубльфима белой краской, другие — черной, одни рисовали его пастелью, другие малевали углем, а третьи выбирали самые яркие тюбики и, азартно их смешивая, бросали на холст. Что забыл этот тип в баре, где прихлебывает и жует озабоченный телевизионный люд, Кристина взять в толк не могла. — Позволите присесть? — церемонился Ефим Ефимович.

— Конечно, — равнодушно пожала плечами, — вы ведь, кажется, в некотором роде здесь теперь обитаете. Или я ошибаюсь?

— А вы можете ошибаться? — хитро прищурился Осинский. Он был скользким, как угорь, и ведущей «Арабесок» вдруг вздумалось заполучить его в программу.

— Ефим Ефимович, вы не согласились бы дать интервью? Минут пятнадцать, максимум двадцать.

— Почему бы и нет? Ведь у нас уже есть опыт общения в эфире, не так ли? — эта странная манера отвечать вопросами вовлекала в азартную игру, где один забрасывал удочку, а другой пытался утащить на дно рыбака. Силы казались равны, и от этого опасная забава взвинчивала нервы и горячила кровь. Кристина начинала понимать журналистов, которые выстраивались в очередь, чтобы взять у Осинского интервью.

— Я могу ваши вопросы принять за согласие? — решила она подыграть. Дубльфим усмехнулся и кивнул. — Спасибо. С кем договариваться о времени?

— Со мной, — в его руке, словно у фокусника, вдруг появилась визитная карточка. Кристина могла бы поклясться, что секунду назад там ничего не было. — Звоните, договоримся, — на этот раз Ефим Ефимович утверждал, а не спрашивал.

До выхода «Арабесок» оставался целый час. Она таращилась в окно и курила, чувствуя, как чешутся руки от желания немедленно снимать Осинского. Эфир, считай, в кармане, Лихоев будет в восторге от этой идеи. Потому что задумала ведущая не просто сунуть микрофон под нос известному всей стране человеку, а раскрыть с потрохами. Раскрутить его будет непросто и уж, конечно, одним интервью не обойтись. В голове начал складываться сценарий передачи, допустим, с рабочим названием…

— Кристина, — к ней подошла Женечка, — вас к телефону.

— Меня нет.

— Это опять Петр Сергеевич, он уже в третий раз звонит.

— Хорошо, скажи, иду, — Женя испарилась мгновенно.

На столе терпеливо ждала трубка, соединенная с серой коробкой извивающимся змейкой шнуром.

— Алло!

— Здравствуй, Кристина, — голос отчима постарел лет на десять. — У меня плохая новость. Мамы больше нет.

— Как нет?

— Она умерла. Час назад.

— Не может быть, — прошептала Кристина, — неправда, не верю. Я говорила сегодня с врачом, у нее все хорошо. Зачем вы врете?! — в комнате повисла мертвая тишина. Казалось, всем было слышно, как тяжело дышит на другом конце провода пожилой человек.

— Приезжай, мне нужна твоя помощь.

Через сорок пять минут ведущая «Арабесок», улыбаясь, приветливо сказала в эфире: «Добрый вечер!»

* * *

Это был високосный год, и он косил без разбору. Сначала — мужа, потом — мать. Косарь оказался докой, размахивал смертоносным орудием размеренно и умело, не давая другим даже повиниться перед каждой скошенной головой. Она так и не выбрала час, чтобы съездить в больницу: поговорить, посмотреть, погладить напоследок материнскую руку… И это было самым мучительным, что случилось в те дни, болезненнее самого ухода матери. Кристину мучила совесть, от которой невозможно скрыться. Нельзя заткнуть уши, чтобы не слышать ее упреков, немыслимо вырезать ноющее сердце, исключено абсолютно убежать от себя. Она казнилась постоянно. Не вылезала из Останкина, работала до чертиков в глазах, затеяла в квартире генеральную уборку — не помогало ничего, Кристина никак не могла успокоиться — неблагодарная, эгоистичная, черствая дочь, проморгавшая свою мать. Наконец поняла, что этот камень вины с души не скинуть, как ни старайся, смирилась и стала жить дальше, уповая на время, обязанное притупить боль. Так прошло три месяца. Позади остались удачная премьера фильма об актерах ГУЛАГа, программа с Осинским (таким этого умного «кукловода» зрители увидели впервые), новогодние праздники. Шалопаевы отдохнули в Испании, вернулись загоревшими, счастливыми и беспечными, как дети. Засыпали Кристину подарками, заласкали, не хотели от себя отпускать. Мишка решил усыновить ребенка.

— Возьму какого-нибудь пацана из детского дома, а то из роддома, там же полно брошенных. Лучше, конечно, прямо с пеленок, чтоб совсем, как свой. Ты знаешь, Криська, я ведь уже приглядывался к этим ребяткам в одном заведении, — признался рыжий, задумчиво глядя на огонь в камине. — Это, я тебе скажу, картина еще та, душу рвет, как швея нитку, — рраз и готово, ты уже весь в раздрае. Я оттуда чуть не на карачках выполз, — он встал из кресла, поворошил кочергой поленья. — У них такие глаза, что никакой Джоконде и не снились. Моя воля — всех бы забрал.

— Забрать, положим, ты не сможешь, а вот дом для них выстроить — вполне, а то и два, — заметила «сестренка». — Оборудовать, прилично обставить, нанять хороших профессионалов, платить им достойно.

— Правда, Мишенька, мы же можем себе это позволить, — робко вмешалась Светлана. — А маленьких возьмем из родильного дома. Мальчика и девочку. Девочку назовем Кристиной, — было ясно, что мечтали они об этом не раз, и теперь от слов решили перейти к делу.

— Я подумаю, — деловито кивнул Шалопаев, — но говоришь ты, сестренка, дело. Пару, может, и не потяну, а на один домишко силенок хватит, — улыбнулся ушастый. — Меньше бабок чинушам отваливать стану. Они и так уже скоро задницей их будут жрать, твари ненасытные!