Барракуда

— Уже нет.

— Да ведь я делала о нем недавно передачу, — изумилась телевизионщица, — и общалась с его женой. Милая, интеллигентная женщина, очень красивая. Ради второго мужа бросила первого — любящего, не бедного и очень известного драматурга. Я еще никак не могла понять, чем же невзрачный хмырь привлек такую красавицу?

Кристина, конечно, лукавила. Ее попросту начинал раздражать никчемный разговор, похожий на допрос. Опытная журналистка давно раскусила, в чем секрет стремительного взлета этого человека. Дубльфим, при внешнем сходстве с крысой, обладал высоким интеллектом, живым умом, отсутствием всяческих принципов и невероятным обаянием, от него за версту разило успехом — против такого «букета» трудно устоять любому. При желании Осинский мог бы совратить кого угодно. Ведь совратил же он прожженных политиков, которые с упоением расстилались перед ним.

— Будь осторожна, детка, — тихо попросила Надежда Павловна, не сводя с молодой подруги пристального взгляда. — Мне бы не хотелось за тебя волноваться. Пока жива, я еще смогу уберечь, но…

— Надюша, — в ванную заглянул юбиляр, — куда ж ты пропала? Гости уже готовы к голодному бунту, одному мне с ними не справиться. Пойдемте, девочки, хватит шептаться, — и он подхватил обеих, увлекая за собой.

Веселый вечер был смазан разговором, неприятный осадок которого никак не хотел исчезать. Кристина знала, что Зорина искренне к ней привязана, гордится своей «деткой», беспокоится о ней и, можно сказать, любит, как родная мать. Еще больше Надежда Павловна привязалась к ней после смерти Стаса, и не было дня, чтобы она не звонила. Эта любовь грела, давала уверенность, что в мире есть человек, который понимает, уважает и ценит не за популярность и ежедневное появление на экране, а просто так, из потребности любить и дарить тепло. Но Кристина Окалина терпеть не могла, когда кто-то пытался чрезмерно ее опекать, пусть даже самый любящий, навязывать свое мнение или учить жизни. Здесь очень важно было вовремя остановиться, не переступить грань, как это часто делают близкие люди, уверенные, что по праву родства или дружбы имеют на это право — право вмешательства в чужое «я». В таких случаях Кристина ощетинивалась, словно еж, и мгновенно превращалась в колючий шар, недоступный для всех, готовый больно уколоть каждого, кто осмелится близко подойти. Не стала исключением и Зорина. Гостья почувствовала желание уйти. Захотелось тишины, одиночества, крепкого душистого кофе, сваренного в любимой медной турке. Но не проститься перед уходом с хозяйкой было бы невежливо, к тому же Надежда Павловна могла бы неверно истолковать такой уход. Кристина поискала глазами архитекторшу, но в шумной, захмелевшей толпе ее не было видно. Юбиляр оживленно спорил о чем-то с парой молодых бородачей и ухода скучающей гостьи, скорее всего, не заметил бы вообще. Она подошла к окну и заглянула за штору: у подъезда ждала ее «ауди», рядом застыл черный «мерседес». Кристина отправилась на поиски Надежды Павловны, чтобы попрощаться.

Глава 21

Зорины жили в старинном доме постройки конца девятнадцатого века, такие по Москве еще оставались. Парадный подъезд, черный вход, маленькие окна, ажурные балкончики и лестницы с деревянными перилами, отполированными за сотню лет сотнями тысяч человечьих ладоней, — скромные, притихшие, мудрые, смиренно доживающие век, вдруг вздумавший для них растянуться. Одни — с барельефами, лепными карнизами и охранными грамотами на спокойную старость. Другие — без изысков и привилегий, построенные для выбившихся в люди потомков крепостных, знавших цену трудовой копейке и превыше финтифлюшек ценивших добротность, в таком доме и проживал архитектор. А прежде здесь обитал его дед с любимой женой Аленушкой, известной в Петербурге своею красотой и уникальным даром видеть человека насквозь. Когда четырнадцатилетняя Аленка впервые усмотрела в чужом животе печенку, селезенку, змеистые кишки и пару скрюченных младенцев мужескаго полу, храбрая девочка в обморок не упала. Подошла к маменькиной гостье и отважно заявила.

— У вас будут близнецы, сударыня. Мальчики. А еще вам лучше не пить таблетки, которые вы принимаете на ночь, они плохие, одна плавает до сих пор, вот здесь, — и ткнула тонким пальчиком в корсет.

После нюхательных солей дама пришла в себя. С нее тут же взяли клятву, что о произошедшем (разумеется, кроме будущей мамы двойняшек) не узнает ни единая живая душа. Гостья побожилась перед иконой Николая Чудотворца и унесла быстрее ноги из чудного дома. Через пять месяцев она благополучно разрешилась от бремени близнецами, коих нарекла Ванечкой и Данечкой. А еще год спустя вновь заявилась, но уже к Аленушке, предварительно вымолив у подруги согласие на разговор tet-a-tet с ее уникальным чадом. На этот раз обошлось без потери сознания, но Николая Чудотворца сменила Казанская Божия Матерь. Матушкина приятельница оказалась дамой слова, только настырной слегка и повадилась захаживать в дом, из которого когда-то поспешно бежала.

А бутон расцветал розаном. Многие молодые люди, весьма достойные и хороших фамилий, старались чаще попадаться красивой девице из благородного семейства на глаза. И тут как на грех приключилась беда. Известное дело, горести всегда норовят застать нас врасплох: на пике мечтаний или в момент триумфа, по окончании великого дела, в начале большого пути — во всякое время, лишь бы был человек расслаблен, полон счастливых надежд или горд сотворенным. Так случилось и с Аленушкой. На ее несчастье открылся у бедняжки еще один дар — предсказательский. Теперь кроме человечьих потрохов и младенцев в материнской утробе Елена предвидела сегодня, что станется завтра. Это предвидение изменило судьбу.

Посватался к Елене прекрасной красавец-барон. Их имения соседствовали в Псковской губернии, и однажды молодой барин повстречал у озера прелестную незнакомку с французским романом в руке. Барон купил имение только что, и впервые осматривал свои владения как хозяин. Замечтался, заблудился, занесло не туда — увидел, влюбился с первого взгляда. Любовь случилась ответной, партия — выгодной, согласие на брак батюшка дал, не колеблясь. Невеста смущалась, вспыхивала маковым цветом и парила в небесах от счастья. А у алтаря на вопрос священника, согласна ли стать женой, вдруг побледнела, застыла, свела в одну точку глаза, прошептала «нет» и упала, несчастная, без чувств. Очнувшись, снова ответила отказом и стояла на своем до конца. Свадьба расстроилась, и в карете для молодых отринутый жених отбыл один. А в то самое время в одном из известных петербургских семейств праздновали рождение долгожданного наследника и по такому случаю устроили фейерверк. Надо же было петарде взорваться как раз в ту минуту, когда мимо катил неутешный одиночка на тройке со свадебными бубенцами. Кони испугались безумного грохота и понесли по мосту галопом. Справиться с обезумевшими от страха рысаками кучер не смог, карета упала в Неву. Обезображенное тело молодого барона нашли на третий день. А по северной столице поползли слухи, что Елена прекрасная — ведьма. Чесали вволю языками и дама, преступившая клятвы, и подружки, которым Аленка помогла узнать имя суженого, и гувернантка, кому по доброте душевной барышня указала, где найти пропавшие золотые сережки. Словом, бедной девушке грозила печальная участь угасать в одиночку, кто же свяжет судьбу с колдуньей? Время шло. Умер батюшка, Аленка старела, ей было уже за двадцать. И вот однажды, совершенно случайно столкнулась на улице с одним господином лет сорока. Дело было зимою, и, если б не учтивость незнакомца, проехалась бы носом Елена по обледенелому снегу. А через какое-то время господин нанес матушке визит, представился соседом («Всего-то квартал, сударыня, от вашего дому»), профессором, доктором химии. Это и был Зоринский дед, который после скромного венчания увез молодую в Москву, подальше от слухов, навязчивых дам да печальных воспоминаний. Он обожал красавицу-жену и выстроил для нее дом, где Елена родила сына Ваню, а потом тихо скончалась, когда мальчику исполнилось всего-то четыре годика. Видно, Господь пожалел, что одарил бедняжку сверх меры, скоро прибрал к себе. В семнадцатом году Андрей Зорин Россию не покинул, как иные, а решил поддержать в беде, для чего предложил свои услуги новой власти. Предложение было снисходительно принято, однако от разору не спасло. Дом отобрали, поделили между другими, но ученому милостиво позволили остаться в трех комнатах, по тем временам — воистину царский подарок. Вот по этой-то трехкомнатной квартире и шарила вежливая гостья в поисках хозяйки.

Надежды Павловны не было нигде. Прятался здесь, правда, чуланчик, который архитекторша шутливо обзывала светелкой. Туда напоследок и решила заглянуть, отчаявшись, Кристина. Она подошла к узкой дверце и услышала приглушенные голоса, доносившиеся из щели. Один — хрипловатый, вкрадчивый, мужской, другой — гневный, женский. Подслушивать, конечно, нехорошо, но кто сказал, что невозможно?

— Я устал тебе повторять: никто ни о чем не узнает и не станет покушаться на твои права.

— Ты требуешь, чтобы я позволила твоим подонкам запустить в фонд грязные лапы? Мало им было убивать родителей, теперь хотят еще грабить детей?!

— Дура! Кому нужны твои сиротки? Речь идет о финансировании. От тебя требуется только ослабить зрение, если де юро будет слегка расходиться с де факто. Это очень немалые деньги, поверь. Бедные детки смогут жить на них, как у Христа за пазухой.

— Не погань Божье имя, Ефим! И не путай Иуду с Христом.

— Между прочим, дорогая, последние исследования ставят под вопрос предательство апостола Иуды.

— Я не собираюсь вести с тобой теологические споры. Мое решение тебе известно и давай закончим этот бессмысленный разговор. У вас, конечно, руки длинные, но до фонда им не дотянуться.

— Не боишься, если рассержусь?

— А вздумаешь угрожать, мне есть, чем ответить. Помнишь… — дальше глухое бормотание, потом возня, звонкий звук пощечины. — Негодяй! Думаешь, если открываешь ногой дверь президентского кабинета, это тебя спасет? Нет, милый, ты на крючке, и на этот раз не сорвешься, — снова нечленораздельная перепалка, в которой не понять ни слова, только шипение и обрывки фраз. Дверь распахнулась, Кристина едва успела отскочить в темный угол, за старинную вешалку, которую Надежда Павловна собиралась отдать знакомому реставратору, да все никак не доходили руки. Сейчас эта занятость сослужила любопытной гостье хорошую службу. Из «светелки» выскочила встрепанная хозяйка, спустя минуту мимо проплыл Осинский, безмятежно насвистывая «Чижика». А за вешалкой затаился свидетель странного разговора. Она испытывала противоречивые чувства: с одной стороны — неловкость воспитанного человека, знающего, что совать нос в чужие дела неприлично, с другой — профессиональный интерес, менявший этот минус на плюс. Победило второе. Гостья отлипла от вешалки и двинулась в обратном направлении, теперь она собиралась не прощаться, а наблюдать и запоминать. Наверное, так поступать неэтично, но сейчас журналистке Окалиной на этику было наплевать. Тертая телевизионщица почуяла чутким носом добычу и, точно натасканный пес, погнала по следу. Перед этим гоном все меркло вокруг.

Она пристроилась в укромном уголке, взяла в руки бокал вина и, безмятежно потягивая терпкий золотистый напиток, принялась усердно шевелить мозгами, исподтишка наблюдая за хозяйкой и одним из ее гостей. То, что произошло в «светелке», заставляло задуматься о многом. Зорина возглавляла благотворительный фонд «Мир — всем детям». Аббревиатура МВД наводила на грустные мысли, однако президент фонда была предана делу, честна и тряслась над каждой копейкой, строго прослеживая ее путь от начала, то есть, источника поступаемых средств и до самого конца. То, что фонд приглянулся Дубльфиму, не явилось для Кристины сюрпризом. О хитром «кукловоде» ходили разные слухи, в том числе, и о связях с боевиками. Чеченская бойня закончилась, но Чечня не перестала быть бездонной бочкой, куда вбухивались огромные средства, оседавшие в воровских карманах. Эта война, как и любая другая, оказалась двуликой: кого лишила жизни или осиротила, а кому обернулась родной матерью, напоила, накормила и обогатила. Дубльфим, наверняка, задумал использовать фонд для отмывки или прокрутки денег, или еще каких махинаций. Да мало ли путей, когда одни обогащаются за счет других! Не по ним пыталась шагать сейчас дотошная журналистка, исследуя каждую шпалу. Это, безусловно, достойно внимания, но позже. Теперь ее занимало другое: связь между Зориной и Осинским. А то, что сцепка между ними есть, сомневаться не приходилось. Не станут безразличные друг другу люди выяснять в чулане так горячо отношения, отвешивая оплеухи. И дело тут не только в желании Дубльфима запустить свои лапы в чужой фонд, крылось здесь что-то еще. А вот что — предстояло выяснить.

Визуальное наблюдение оказалось безрезультатным. Надежда Павловна ничем не выделяла Осинского среди других гостей, а тот никак не намекал на особые отношение с хозяйкой. Вежливые улыбки и кивки, приветливые фразы, мимолетное соприкосновение стенками бокалов — безмятежности этих двоих поверил бы сам Станиславский. А Окалина не верила. И пусть сейчас она без толку напрягает извилины, впереди еще время есть. Рано или поздно обязательно что-то всплывет, вот тогда и обнажится милая сценка в чулане. Журналистке не нравилось, когда ее водили за нос, еще больше, когда — других. Тут уж вставал на дыбы не просто человек — профессионал. Если окажется, что Зорина врет о непричастности к Дубльфиму, Кристина не посмотрит на дружбу, обнародует все, что нароет. О том, что рыть на чужой территории аморально, думать было поздно. Уже начался этот гон, когда становится не до морали. Когда от близости добычи звенит каждый нерв и зудит каждая клетка, мораль одна — насытиться. У каждого — ненасытность своя. У резчика — на камень, у музыканта — на ноты, ученого тянет к формулам, портниху — к фасонам, художника — к кисти, кулинара — к рецептам, всяк насыщается по-своему. Для Кристины утолить голод означало добыть информацию, огранить монтажом, отшлифовать до блеска словом и выставить напоказ — таким же жадным, как сама, — до мира, до жизни, до громких сенсаций. А после, насытившись процессом, переваривать с удовольствием результат, в очередной раз убеждаясь, что эта пища — твоя. И неважно, с кровью или с тухлятиной, главное — возбудить эмоции, напитать мозг и, насытившись самой, накормить других до отвала собственным «я». Последнее, пожалуй, важнее всего.