Базилика
Шрифт:
В комнате на кровати лежала аккуратно завернутая в цветочную обертку красная гвоздика. Открытка была без подписи. Только старательно нарисованный чернилами дымящийся пистолет. Похоже, тридцать восьмого калибра.
В записке от ректора говорилось: «Брат Пол, я уверен, что вы не меньше моего осведомлены, что в месте проживания семинаристов цветы — неуместный подарок, как получаемый, так и приносимый в дар».
Не волнуйтесь, господин ректор. Что, если «Цветочник» прислал бы милый букетик на мои похороны, а? Карузо получал предостережения от «Цветочника», очаровательная Тереза Лонги это подтвердила. Я мог только предполагать, что и Видалю тоже присылали цветы. Теперь — моя очередь.
Видаля хоронили два дня спустя.
По моей просьбе Галли тайно проверил всех, кто имел какие-либо дела с «Ключами». Пока ничего определенного не всплыло, но он обнаружил двух или трех молодых парней, один из которых был священником с подозрительным удостоверением личности, работавшим в штаб-квартире «Ключей». С ними следовало поговорить. И еще, возможно, нам с Лютером стоило бы нанести неофициальный ночной визит в старый палаццо, где располагалась штаб-квартира «Ключей». Опыт у нас уже есть.
Я подумал о Треди, священном, внушительном и одиноком человеке, и я думал о других, разделивших с ним его призвание, ставших священниками и ушедших от мира ради полезной, но часто неблагодарной роли одиночки. Тяжело решиться стать католическим священником; еще труднее жить согласно заповедям. Карузо питал слабость к женщинам. В комнате Видаля мы нашли гашиш. Галли, самый мягкий и гуманный из всех полицейских, которых я когда-либо знал, увидев это, решил, что ему срочно нужно поговорить по мобильному телефону.
Он отошел в сторону, чтобы я потихоньку забрал наркотик. Но я рассказал папе. Мы разговаривали по телефону почти каждый день, оба чувствовали, что темп возрастает и мы стремительно приближаемся к кульминации в сценарии, который мог написать только смертельный невидимый враг.
Я, должно быть, сказал по поводу гашиша что-то такое, что не показалось папе забавным, потому что Треди вдруг стал серьезным:
— Мы люди, Пол, всего лишь люди. Как тебе то, что иногда я пропускаю стаканчик-другой? Или что у меня порой появляются «непристойные мысли», как мы, священники, это называем? — строго спросил он. — Или что иногда я просыпаюсь с возбужденным пенисом? Карузо всю свою священническую жизнь боролся с влечением к женщинам. В крошечном теле Видаля был заключен такой большой ум, что его хватило бы на целую деревню. Наверное, иногда ему очень хотелось хоть ненадолго выйти за положенные пределы. Не будь строг к Карузо и Видалю. Или к себе. Все мы слабые, но дивные создания Божьи.
Ничто так не питает самолюбие, как лекция на тему морали и здравого смысла в исполнении папы римского. Особенно когда ты этого заслуживаешь.
Я еще зализывал свои душевные раны, когда в конце этой ужасной недели повстречал Лютера, но его эмоционального подъема хватало на нас обоих. Лютер с увлечением, превосходившим голод, изучал большое меню.
— Я буду все, начиная с первой строчки.
— А я буду все то, что ты будешь курить, пить и нюхать.
Он одарил меня широкой улыбкой:
— Пол, мне хорошо, правда, хорошо. Я — лев, который только что убил антилопу.
Мы сели за столик на улице там, где в древнем Риме располагался рыбный рынок. Тогда это был берег Тибра, но теперь мы находились в нескольких кварталах от воды: за многие века инженерное искусство укротило реку, забравшую больше жизней, чем любая другая река за пределами Китая. Наш столик находился рядом с потертой римской колонной. Была ли она подлинной классической колонной или плодом вдохновения владельца траттории, я сказать не могу. Но я знал наверняка, что еда здесь была подлинной.
Лютер заказал carciofi alla giudia— маленькие артишоки, целиком пожаренные во фритюре. Я — fiori di zucchini: цветы тыквы с завернутым в них филе анчоуса
и слегка обжаренный сыр моцарелла. Мы взяли на двоих бутылку охлажденного «Пино гриджо», вина, немного сладкого на мой вкус, но угощал Лютер.— Ты свободен сегодня? Как тебе это удалось?
— Сегодня вечером папа дома, все спокойно. Сказал, что попробует остаться в живых самостоятельно. Прогнал нас — Диего и меня. Сказал, что нам нужно отдохнуть.
Лютер расправился с артишоками и терзал толстый ломоть хрустящего хлеба. Одобрительно глядя вокруг, он сказал с набитым ртом:
— Отличное место. Мне нравится. Волшебно.
— Лютер, мы ели здесь уже десятки раз, даже больше.
— Сколько истории! Мне это нравится — в смысле история. Смешение культур.
Евреи жили в Риме еще до Рождества Христова. Если вы слышали о послании святого Павла к римлянам, то знайте, что на самом деле это было послание к римским евреям. Устойчивое, ценное, но не всегда легко переносимое соседство. Более трех веков, с шестнадцатого по девятнадцатый, папы загоняли евреев в устроенное рядом с Тибром гетто, ворота которого на ночь запирались и выставлялась охрана. Сегодня старое гетто — подтверждение двухтысячелетней истины: чтобы вернуться «домой», римлянин идет на улицы общаться.
По соседству с нами находилось самое оживленное место старого Рима. Улицы вокруг большой синагоги восемнадцатого века, католических церквей с трех ее сторон и тыльной части, обращенной к Тибру, представляли собой народный театр al fresco: [89] на стульях с прямыми спинками сидели старухи, краем глаза поглядывая на внуков, болтавших, сидя в седлах своих мотороллеров. Опустились сумерки, и мы ощущали себя за столиком на улице, словно зрители в цирке, таком же жизнерадостном и вечном, как сам Рим.
89
На свежем воздухе ( итал.)
Лютер заказал spaghetti alle vongole, [90] маленьких сочных моллюсков в соусе из растительного масла, чеснока и peperoncino. [91] Я ел fettuccini con і funghiporcini, тонкую лапшу с белыми грибами.
— Я разговаривал с Его святейшеством, — объявил Лютер, когда на хлебной тарелке выросла шаткая кучка из раковин. — Снял камень с души.
Я кивнул. Камень был не маленький.
90
Спагетти с моллюсками ( итал.)
91
Острый красный перец ( итал.)
— Я рассказал ему эту историю, все до конца. Я говорил два часа, Пол; а он, епископ Рима, два часа сидел и слушал, не отрывая взгляда от моего лица. Он знает больше о моей жизни, чем кто-либо еще; больше, чем, наверное, я сам, потому что когда я закончил, то понял себя лучше. Но у меня было чувство, что он все время был на одну главу впереди меня. Я рассказал ему о женщинах, насилии, о той ночи на грузовом судне, идущем из Нигерии, о которой я буду помнить всю свою жизнь.
Я рассказал ему о том, что еще в университете мы учили ребят, как воровать в армии еду и снаряжение; о том, как мы продавали это на черном рынке, а вырученные деньги шли на зарплату и счета за электричество, чтобы школу не закрыли. Я рассказал ему о том, о чем я никогда не рассказывал тебе, Пол. Черт, я рассказал ему даже то, о чем сам уже позабыл.