Беглец

Фрося, пожилая усталая женщина в белом халате, принесла Сергею бульон с хлебом и пять отварных яиц, а когда Травин с ними разобрался в два счёта, сняла старую повязку, густо намазала рану йодом, и прилепила новую.

— С Будкиным-то как? — спросил Сергей.

— Да пока непонятно, — бесцветно произнесла женщина, — рёбра ему подавило, да кишки слегка пережало, но Пётр Лаврентьевич сказал, может, не помрёт, в рубашке родился.

Отчего-то Травину показалось, что Фросю это не радует.

— Неужели такой плохой человек?

— Паразит он, — неожиданно зло сказала санитарка, — из-за него девушка утопилась, а он ходит гоголем, словно не его это дело. Разве ж можно с таким чёрствым сердцем жить.

— Девушка, это учительница бывшая?

— Она.

— А что случилось-то?

— Втюрилась она в него, а он не препятствовал, руки распускал, и по слухам, обещал жениться. А потом с Глашкой закрутил из новых, что в прошлом году тут поселились, и начал с обеими гулять. Они-то не знали до поры, до времени, Глашке что, сама гулящая, хиханьки да хаханьки, а вот городская, та как узнала, пошла и в болото. Я её, грешницу, отмывала перед похоронами, так как живая лежала, лицо укоризненное, глаза ясные, еле закрыли.

Санитарка вытерла слёзы платком.

— Записку оставила, так мол и так, ложу на себя руки из-за несчастной любви. И записку эту в конвертик розовый, с ангелочками. Знамо, сама там, на небе, с ангелами сейчас. И ведь прежде, чем с Ванькой загулять, она уезжать собиралась, да потом вот передумала.

— А чего собиралась? — спросил Травин.

— Да нелады у неё с председателем были, с Петром Лаврентьевичем, спорили они, как детей учить. С норовом была, учёная, в городе-то порядки другие.

— Какие другие? — уточнил Сергей.

Тут в комнату заглянул староста.

— Сделали, Ефросинья Петровна?

Санитарка кивнула.

— А что настроение смурное?

— Да вот, учителку бывшую вспомнили, что да как, — сказала Фрося, — Ванька-то её до могильной плиты довёл. А может и не только он.

Женщина подхватила железный поднос с бинтами и склянками, и вышла. Председатель проводил её взглядом.

— Ну что, — он приподнял повязку, — йода не пожалела, теперь там ни один микроорганизм не выживет. Вы, Сергей Олегович, больше кушайте и меньше двигайтесь, тогда, глядишь, и на поправку дело пойдёт окончательно.

Травин как мог, последовал его совету. До вечера, пока не стемнело, читал Хэммета, а потом на кухне ел за обе щёки, под ненавидящим взглядом Сазонова. Когда Сергей попросил добавки в третий раз, хозяин дома плюнул, швырнул ложку на стол, прошипел про оглоедов, которые платят целковый, а нажирают на три, и ушёл к себе. За ним прошаркала и тётя Сима, оставив Сергея одного. Молодой человек собрал посуду в стопку, и только приподнялся, как в столовую вошла учительница.

— Смотрю, вы теперь деревенским спасителем заделались, — вместо приветствия сказала она, усаживаясь напротив, — только и разговоров теперь, что о вас. Сергей Олегович, так?

— Можно просто по имени, — кивнул Травин, опускаясь обратно на лавку. — А вы Елена Ильинична?

— Анна. Анна Ильинична Поземская. Что же привело вас сюда, Сергей?

— Пуля бандитская.

— Как интересно, — равнодушно сказала Поземская, отламывая от каравая корочку, — и надолго?

— Да вот, подумываю остаться насовсем.

— Зачем? Вам здесь делать совершенно нечего.

— Место тихое, — Травин наелся, и от этого мир казался чуточку лучше, — еда сытная, лампочки тут скоро повесят и радио проведут, к физическому труду я привычен. Да и жениться тут можно, вот хотя бы, взять вас, мы с вами соседи, видеться будем каждый день, а вдруг что-то сладится, заживём душа в душу, построим избу, детишек заведём, корову. Трактор купим.

— Трактор? — учительница вскочила, — не много ли на себя берёте, Сергей Олегович?

— Ну хорошо, — согласился молодой человек, — сеялку.

— Да вы… — она не договорила, выскочила из комнаты, послышалось, как хлопнула дверью.

— Пошутил по-дурацки, извинения просим, — в пустоту громко сказал Травин.

Ответа он не дождался, за окном стемнело, Сергей решил, что теперь-то уж самое время дать организму ещё часов десять отдыха. Только сон, неожиданно, никак не шёл, Травин ворочался, пытаясь принять удобное положение, бок ныл, тишина за окном давила на уши. Он зажёг свечу, попытался читать, но английские слова ложились в сознание хаотично, смысл ускользал, а словарь остался в поезде. От нечего делать Сергей встал, прошёлся по комнате. Под кроватью что-то шуршало, видимо, мышь грызла доску в подполе, Травин наклонился, поднёс огонь, попытался хоть что-то разглядеть в тусклом колеблющемся свете, для верности лёг на пол и увидел, что между досок возле самой стены что-то белеет.

Ножи у Сазоновых были солидные, с длинным и широким лезвием, такими только рубить, а не в половицах ковыряться, но молодой человек нашёл на кухне шило, отщепил от доски щепку, и вытащил фотокарточку. На обратной стороне было написано синими чернилами — «Лучше вспомни и погляди, чем погляди и вспомни», на лицевой две девушки напряжённо улыбались в объектив. Одна из них была Сергею незнакома, а вот вторую он видел совсем недавно.

Глава 12

30/03/29, сб

От Александровского до Конопельки, где жили незадачливые грабители, добраться можно было как минимум двумя путями — или по зимнику, петляющему в лесу, или до Кондагуловки, а оттуда по опять же лесной дороге до Дятлово. Бейлин выбрал второй вариант, и почти сразу пожалел. Дорога оказалась разбитой и многолюдной, поначалу лошадь тянула с приличной для её состояния скоростью, а потом упёрлась в дровни, груженные мешками, и темп резко упал. Обогнать плетущегося тяжеловоза не было возможности, мешали встречные повозки, через четверть часа Митя достал было браунинг, но тут тяжеловоз свернул. Кобыла дёрнулась за дровнями, получила удар кнутом, и обиженно заржав, мелкой рысью за час домчалась до посёлка. Бейлин даже не ожидал от дохлой клячи такой прыти.

Кондагуловку пересекал Московский тракт, идущий вроде как до самого Тихого океана. Дорога, которой пользовались сотни лет, с постройкой Транссиба постепенно приходила в упадок, но всё ещё держалась. В посёлке жизнь раньше кипела, от этого периода остались каменные здания магазинов, трактиров и постоялых дворов, здесь же находился большой рынок, где продавали лошадей, и почтовая станция. Купленная карта до таких мелочей не опускалась, зато местные охотно показывали за гривенник, куда проехать и где свернуть. Следуя их советам, Бейлин проплутал полчаса, прежде чем упёрся в чайную, от которой, как сказали большинство советчиков, начиналась дорога на Конопельку.

— Охраняй, — приказал он доберману, спрыгивая с тарантайки.

Собака никак не отреагировала, она лежала, уткнувшись мордой в передние лапы, и посапывала. Купленное в гостинице мясо доберман съел полчаса назад. Митя махнул рукой, привязал кое-как кобылу к коновязи, кинул ей пук сена, и зашёл в зал. Почти пустую чайную пронизывал табачный дым, огромный самовар добавлял в него нотки тлеющих углей, рядом с ним продавец в белом фартуке стоял, облокотившись одной рукой на прилавок, а другой ковыряя в носу. При виде посетителя он оживился, вытер палец о фартук.