Беллона

Рука сама протянулась к кобуре. Выхватить пистолет -- дело двух секунд.

Раз, два, три. Три выстрела. Чтобы -- наверняка.

На розовом атласе стеганого одеяла, привезенного из самого Берлина, брызги отвратительной, тошнотной русской крови.

"Я дура. Надо было не здесь. Кровь не отстирается вовек", - холодно думала, заталкивая пистолет обратно в кобуру.

Марыся стояла в дверях спальни. Все видела.

– Что таращишься? Трупов не видала? Убери это дерьмо. Тележка перед крыльцом!

Руки Марыси тряслись, а рот заученно улыбался.

– В карьер отвезти, госпожа?

– Куда хочешь! Белье -- в прачечную! Распорядись, чтобы лучший порошок применили! И -- лучший отбеливатель! Мне это одеяло дорого как память!

Лео сучил ножками. Марыся ловко вытащила окровавленное одеяло из-под трупа и из-под живого младенца. Свернула тряпичным рулетом. Запихнула в пакет.

Через весь лагерь катила тележку с убитой Дарьей.

Заключенные смотрели ей в спину.

Спина Марыси ежилась под ударами чужой ненависти.

Двигались ритмично, как часовой механизм, худые лопатки под темно-синим, с белым кружевным воротником, форменным платьем.

Долго, полдня, отмывала пятна крови, въевшиеся в спинку кровати, в половые доски, в ореховую дверцу изящной тумбочки.

[лени рифеншталь]

Они приехали в лагерь поздно вечером.

При свете фонарей выгружали камеры и софиты. Шнуры волочились за людьми, как змеи. Голоса часовых раздавались в вечернем молчании: позади отбой. Живые спят, и мертвые спят. Кто виноват, что поезд пришел так поздно?

Женщина в черной кокетливой шляпке беспомощно топталась около грузовика.

– Все сгрузили, парни?
– тонким голоском крикнула она и коснулась рукой в черной перчатке алмазной серьги в ухе.

– Все, фройляйн Рифеншталь! Порядок!

– Отлично!
– Обернулась к рослому полковнику в пилотке.
– Господин штандартенфюрер, куда нести оборудование?

– Вот сюда!
– Тупорылый, как ангорский кот, офицер выкинул руку по направлению к черному домику близ крематория.
– Располагайтесь!

– А где расположиться мне?

– Там же!

Дамочка в шляпке сделала книксен, глянула остро, насмешливо. По тропинке пошла к дому, как который указали ей пальцем. Навстречу шла худая женщина в белой медицинской шапочке, в сером, тугом подпоясанном халате. Дама в черной шляпке быстро охватила ее глазами: ага, доктор. Женщина в белой шапочке сурово глянула на гостью: кто такая?

Подошли ближе. Сошлись. Глаза ощупывали глаза, брови, щеки, стать.

Женщина в медицинской шапочке хотела пройти мимо. Шляпка окликнула ее. Шляпка была очень любопытна, как и полагалось быть кинорежиссеру.

– Добрый вечер, фройляйн... фрау...

– Фройляйн Рифеншталь.

Тереза Дейм повела головой вбок.

– Фрау Дейм.

– Я приехала сюда снимать кино. Вы здешний доктор?

– Я помощница доктора Менгеле.

– О, очень приятно! Вы следите за здоровьем заключенных?

– Да. Слежу.

Кривая улыбка Терезы Дейм о многом сказала любопытной шляпке.

– Лени.
– Лени Рифеншталь протянула руку.

– Тереза.
– Тереза Дейм руку пожала.

Карие глаза. Голубые глаза.

Глаза мазнули по глазам; глаза усмехнулись глазам; глаза вонзились в глаза.

Первыми глаза отвела Тереза. Любопытная Лени не опускала взора.

– Ну и как тут у вас?

"Она хочет, чтобы я сказала правду?"

– Вы приехали снимать фильм? Вот и снимайте.

– Вы не очень-то вежливы, фройляйн Тереза.

– Простите, если чем обидела вас.

– Вы в курсе, что мы скоро проиграем войну?

– Вы это серьезно?

– Не притворяйтесь. Куда вы денете столько заключенных?

– Это не дело врачей. Это дело коменданта лагеря.

Шляпка дернулась, вуалька дрогнула.

Тереза глядела строго, пристально. Попыталась улыбнуться. Не получилось.

"Кажется, я правильно отвечаю".

Лени осторожно коснулась пальцами в черной атласной перчатке грязно-серого рукава халата Терезы Дейм.

– Я понимаю. Я все понимаю. Вы поможете мне в съемках?

– Что я могу сделать для вас?

Лени думала секунду. Вскинула голову, алмаз сверкнул в розовой мочке.

– Все.

Тяжелые камеры таскали с места на место. Шнуры и провода тянулись и путались, перевивались и расползались. Все было живое и хрупкое, все ломалось, взрывалось, текло, источало ненужный свет, вспыхивало, гасло, загоралось. Сюжета у фильма не было. Сценария тоже. Лени понимала: она снимает то, что завтра перестанет быть. Навсегда. Она была умненькая, черная шляпка с вуалькой: она прекрасно знала наци, она догадывалась, что, исчезая, они будут стирать память о себе и своих деяниях с лица земли. С лица старухи Европы. Поэтому Лени торопилась. Спешила. Камера сломалась? Наплевать. Тащите другую. Софит перегорел? К черту! Бегите несите два запасных! Она экипировалась так, будто бы ехала снимать фильм не про Аушвиц, а новую версию "Унесенных ветром". Она знала, есть сегодня, и завтра не будет.

Даже для нее, любимицы наци, может не прийти завтра; и об этом тоже надо помнить.

Умная шляпка знала гораздо больше того, что могла уместиться в легкомысленной белокурой головке под ней, под ее черным атласом и коричневым фетром. Лени Рифеншталь могла обмануть зрителей, но она не хотела обманывать себя. Это был ее шанс остаться в истории, а значит, остаться в живых. "Все забудут, - шептала она себе, показывая оператору на нужный план и щелкая пальцами: вперед, снимай!
– все сожгут и развеют прах по ветру. Одно останется: наше искусство, и в нем мы оставляем мир, как он есть".

Начальство лагеря пыталось помешать ей делать не бутафорские, а истинные и страшные съемки в бараках - она растягивала яркие губы в зазывной улыбке: что вы, уважаемый герр Хесс, мне сам Фюрер разрешил! И они не смели требовать у нее нужной бумаги, всевластной индульгенции: слишком уверенно звенел тонкий голосок, слишком насмешливо, победно глядели небесные глаза из-под черного гриба шляпки. Тереза Дейм приходила, стояла рядом с оператором. Они снимали тощих женщин в бараках. Они снимали мужчин, стоявших, дрожа, на перекличке в полосатых робах. Они снимали поганые дыры в лагерных туалетах. Они снимали бесстрастных солдат на дозорных вышках. Они снимали в операционной, где Менгеле, стаскивая с себя над раскромсанным голодным телом хирургические перчатки и швыряя холодную резину об стену, непотребно ругался и жадно курил.