Белый край

— Не говори такого, — матушка покачала головой, — слава Богам, что мои родители этого не слышали. Елена — потомок древнего рода. Мои предки воевали под знаменами самого Тольвита, моя прабабка была дочерью короля, а твой отец возглавлял военный совет. Мы никогда не породнимся с низкородными, слышишь, никогда!

Она топнула ногой, и отец взревел так, что затряслись стены:

— Тогда она вообще не выйдет замуж! Подумай головой: сын-лорд может отдать за нее хоть все свои земли, и все равно ее не возьмет никто из лордов, потому что король не позволит. Она же из семьи предателей, ей никогда не позволят возвыситься и обрести влияние.

— А мне… — пискнул Осберт, но папа повернулся ко мне и громко сказал:

— Ты хотела, чтобы я это тебе сказал? Это городское отребье только сейчас узнало про плен и казнь, а до Тарваля уже давно дошли слухи. Мы связывались с королем и пытались переубедить его — все бесполезно. Он готовит армию на случай вторжения Викнатора, и не станет прощать тех, кто однажды ослушался его и может снова переметнуться к врагу.

Его слова почти физически стучали по голове, я пыталась ухватиться за них, найти тайный смысл или еще что-нибудь, но натыкалась на безнадежность. Разум понимал это, но сердце все еще трепетало и надеялось.

— Но если в Ильмисаре будет много недовольных, они скорее примкнут к врагам, — сказала я.

— Скажи об этом королю, напиши ему еще раз! — снова повысила голос матушка.

— Хватит! — закричал отец, и мы застыли, как околдованные.

Спор длился еще долго, но удалось выяснить лишь то, что мы оказались брошены на произвол судьбы. Мириться с таким положением дел никто не хотел, родители старались придумать, как нам подняться, но рассуждали как лорд и его леди: ссылались на предков, былое положение и не хотели опускаться до открытия торговых лавок и брака детей с низкородными. Какая глупость! У нас не оставалось выбора, необходимо было хвататься за каждую возможность. Давно нужно было это сделать, а не сидеть в ожидании того, что кто-то одарит нас землями и замками.

Они не понимали, так и не познакомились с жизнью простых людей и ставили глупые приличия выше всего. Я вжалась в стену и тихонько наблюдала за спором, чувствуя себя самым разумным существом в комнате. Мне нужно было что-то сделать, не то мы с Осбертом всю жизнь просидим в этом доме, слушая россказни о величии предков.

Глава 3. Неприятные открытия

Комнату освещала масляная лампа, стоящая на сундуке возле кровати. Огонь ярко сиял и мирно извивался, словно призывая к размышлениям. Я сидела на кровати и смотрела в окно. Его закрывал тюль, за которым виднелось темно-синее небо и россыпь мерцающих звезд. Месяц забавно смотрелся между двумя колокольнями, словно кто-то из богов нарочно повесил его туда, чтобы навести порядок. С улицы дул ветер, но закрывать ставни не хотелось — шум ночного города отвлекал от всхлипываний матушки. Я тоже старалась заплакать, но не вышло. Было просто тоскливо и гадко: человек умер, а мы думали только о потерянной выгоде. А ведь он к чему-то стремился, шел к цели и мечтал, возможно, точно так же глядя на звезды.

Любопытно, почему Гайди решил захватить трон? Вряд ли такие мысли появились спонтанно. Боги, мы были женаты, а я ничего не знала о нем и чувствовала себя виноватой, как если бы дерзила отцу или соврала матушке, чтобы не выполнять поручение. Да, у нас не оказалось возможности познакомиться, но я могла бы хоть думать о нем с теплотой. Этого тоже не получалось, Гайди представлялся кем-то вроде лавочника: знакомый, полезный, но посторонний. Меня часто называли его женой, но то было слово, и какой-либо близости не придавало.

Хотя в детстве я любила его. Искренне и до смешного наивно. Никогда не забуду свадьбу, когда мы стояли друг напротив друга и держались за руки. Чародей монотонно бубнил что-то, до того долго, что стало казаться, будто время остановилось. Родители и свидетели не шевелились, они нависали надо мной, как бездушные статуи с окаменевшими лицами. Голос чародея назойливо проникал в голову и звучал уже изнутри, я озиралась и надеялась отыскать движение, поймать взгляд, услышать звук — все равно, только бы знать, что вокруг живые. Видимо, Гайди заметил это и сжал мои пальцы. Едва ощутимо, и на душе стало так легко, что захотелось смеяться от радости.

Следующие пару лет я только и делала, что вспоминала касание его теплых рук. Сейчас это выглядело смешно: наверняка Гайди просто боялся, что я потеряю сознание, и церемония затянется.

В дверь постучали, и образы прошлого нехотя развеялись, унося с собой очарование юношеского неведения. В комнату без разрешения зашел Осберт, одетый в темно-зеленые шоссы и странную серую котту, больше похожую на огромный мешок. Знаю брата — неспроста он так нарядился. Было даже не удивительно, когда под коттой что-то звякнуло.

— Все легли, — с улыбкой сообщил Осберт, оторвавшись от замочной скважины. — Смотри, что есть. Опа!

Он достал из-под одежды бутылку вина и две глиняных кружки — а это было удивительно. Неужто ошибся дверью?

— Отец тебя выпорет, — буркнула я.

— Он столько в себя залил, что пропажи одной не заметит. Зато мы с тобой утешимся.

Утешимся, вот врунишка. Мы-то с Кэйей знали, что он повадился ходить в таверну за углом. Мы не беспокоились, принимая это за любопытство, но если заточение довело Осберта до того, что он пришел с вином ко мне… возможно, стоило поговорить с отцом?

Подумаю об этом завтра, а сейчас мне действительно не помешала бы компания.

Осберт плюхнулся на кровать, и та жалобно заскрипела. С лукавой улыбкой брат откупорил бутылку и разлил напиток по кружкам, после чего протянул одну мне.

— Отец пьян? — спросила я и сделала глоток.

Вино обожгло горло — никогда не любила его, но пить втайне от родителей было приятно, это напоминало магический ритуал.

— Ты же знаешь, что когда он начинает заливать в себя что-то, то остановится, только заснув.

— Уверена, спит сейчас в своей меховой накидке, как истинный лорд, — прыснула я и тут же опустила голову: не удавалось избавиться от стыда за собственные мысли.

— У него осталось только одно котарди, и то все в заплатках. Накидку он носит, чтобы их закрыть, — проговорил Осберт между глотками.

Перед глазами встал образ отца в черном котарди. Из-под меха виднелись только рукава; кажется, ткань давно выцвела и растянулась на локтях. Точно вспомнить не удавалось, ведь я не обращала на это внимания. Наверное, брат был прав, ведь сейчас лето, к чему носить теплую накидку? Боги…

Мне стало гадко от самой себя. Как можно было мыслить так эгоистично и не замечать простых вещей?

— Не расстраивайся, отец давно научился сдерживаться, — весело сказал Осберт, заметив мое молчание, — он больше не покинет нас так надолго, как в первый раз.

Когда мы переехали в этот дом, папа пил несколько дней подряд. Матушка все время плакала, и ее лицо так опухло, что стало неузнаваемым. Я наблюдала, как угасают родные черты и винила отца, но сейчас понимала, что с удовольствием и сама бы забылась. Чем плохо уйти в мир грез, подальше от бед и серых будней? Впервые в жизни мне стало жаль папу, но память быстро возродила мысли о свадьбе и нашем падении. Нет, отец заслужил все это.