Берегиня
Шрифт:
– У тебя чё, две жизни на такую делюгу рога задирать? – прищурилась лычка. – Центровых за тот раз одни только Серые подминали, а у тя чёт ни Орды, ни вертухаев из Башни с зыркалами. Без Орды и вертухаев крышаки под тя не прогнутся, даже слухать не будут. Нет, не выгорит, Ксюха, карта твоя не сыграет, и не расшибить тебе Центровых.
– Просто Ксюху слушать не будут, а если Динамо? Если я заявлюсь к крышакам на сходняк и предложу им помочь захватить Башню?
– Ты за прошлый раз ваще не шаришь, ага? Чёрт сам на сходняке крышакам в ноги кланялся: помогите, мол, братаны, кутышню собрать, не то Орда нарисуются и всем гуртом за перевал валить надо! И чё? Его на хер послали, хотя Чёрт Посвисты им подмазывал. Крышак-крышаку – не указ. Ваще никто не указ! Ни Чёрта, ни
Снова-здорово! Кощей и к крышакам на сходку успел сходить?.. Многого же Ксюша о нём не знала, ведь думала, что он из Башни носа своего не показывает.
– А если не на весь сходняк, а к одному крышаку прийти? – размышляла вслух Ксюша. – К тому самому, из Скорби? Ты же говоришь, он в авторитете? Поможет мне остальных убедить?
– Убедить? – хмыкнула лычка. – Ты чё, не просекла тему? Крышак-крышаку – не указ! Мог бы Халдей на районе мозги всем вправить – давно бы подмял, и нахер ему убеждать! Не, тухлая тема.
– А если я помогу ему других подмять? В смысле, весь Центр?
Лычка тормознула и в упор уставилась на неё. Что-то у неё в мозгах защёлкнулось и заработало. В здоровом глазу ожил огонёк.
– Ё-ма-на, Ксюха… Ты чё, захотела Центральных стравить, чтоб не просто рамсы, а конкретно война похерачила? Кровушки-то не сдрефишь? Ой кровищи-то будет, лет двадцать за Центр по-крупному не рамсили! По Вышкам шкерятся, каждый сам себе Право на Каланче; отожрались по крысиному и тока точки цинкуют, а ты весь город, да чужими ручонами под себя гребёшь?.. Но, не, стопэ – не выгорит Ксюха. Халдеич за Право топит, всем крышакам плешь проел, типа, жить по понятиям надо. Он беспределу твоему не подмажет; Динка – враг, Пугало Городское, тебя по Праву зачушканить надо за пацанов, кого ты запалила. И каждый в Центре тебя порешает, тока сунься к ним на Каланчу!
– Каждый? – прищурилась как змея Ксюша. – Думай ещё, лычка, думай, что я предлагаю! Ведь тебя не просто подрезали, тебя свои же с Каланчи вышвырнули. Что это за Право такое, если в банде лычка – не масть? И ведь не просто вышвырнули, тебя вместе с закутышком в город выкинули, к подвальным, как не нужную в загонах мизгу. В Карге, говоришь, родилась?.. А назад, на самый верх, хочешь?
Нели подняла подбородок, в слепом глазу отразился рассеянный хмарью свет.
– Чё, опять в Цацы меня?.. – облизнула пересохшие губы лычка. – Ну, Ксюха… есть один крышачок, на Центр по жизни обиженный. На Вышках сытые твари сидят, их на голимый интерес не раскрутишь, а вот Взлётные не в Центре тусуются, дажь не с окраин… и есть за ними нюанс – без Свиста торчат, на срезе каком-то посяели, да и Посвист-то раньше у них был туфтовый, коров с быками приманивал, чё ль. Где-быки-то за городом? Но Кольцевым Посвист и на хер не нужен, жрачку и Птах им за топливо с Центра подкидывают, и топляка у Раскаявшихся – до жопы. Но не доваливают им за топляк, и на сходках луну крутят, вот обида и мутится. И крышак у них щас ваще шизоидный: безсвистым кликни – на говно изойдёт; были чушки, называли. Вот где тонко, Ксюх, на Колечке крышак твой… тока не, не советую: Клок – крыса чумная; подыхать будет, а в мясо здоровое вцепится и засифозит.
– В меня не вцепится, – медленно кивнула Ксюша. – Значит Клок, аэродром, и Раскаянье? Ясно. С ними город и захвачу.
– И чё, ко Взлётным так внагляк и завалишься? У них бензовоз на ходу и пара тачек коптит, по Взлётке своей колесят, шмон наводят, и чужих за версту спалят. Ты за хвоставину свою часом не провтыкала? В Пугало Городское на вскидку шмаляют.
– Сразу не выстрелят. А выстрелят, так не убьют. Если Серый банды подмял, то и
я город возьму.– И на кой тебе этот город всрался-то, Дин, когда у тя и ход в Башню, и хата?.. – оглянулась лычка по устроенной вплоть до каждой салфетки и вазы квартире. – Ты кутышнёй и загонами, чё ль, рулить хочешь?
– Власть, Нели, – это свобода, – наклонилась над столом Ксюша. – И мне власть нужна не от сюда, до сюда, а от края до края, чтоб Повелительницей всего быть, и несвободе моей нигде не было места.
– Где тока таких отбитых на башку-то вымандохивают? – фыркнула лычка. – Нарвалась я на тя, Ксюха, как крысюк на щеть… Но не, на цепуре твоей мне подыхать не покатит. Слово дай…
– Какое тебе слово дать?
– Слово дай, Ксюха, – вцепилась лычка себе в ошейник. – Чё на цепуре не кинешь и воли мне дашь и Цацой в Карге поставишь, коли выгорит твоя делюга, а?
– Да, обещаю, – откинулась Ксюша на стуле и убрала руку с ружья.
– Не, так не проканает, Ксюх. Ты мамкой своей поклянись. Для подвалохшных и таких чистеньких мать – всё равно чё солнышко в тёмный часик. Есть мать у тя, Ксюх?
– Есть, – ответила Ксюша, и с трудом задавила в себе улыбку. – Клянусь матерью, Нели, что я тебя освобожу.
*************
– Загоны у Раскаянья такие же отмороженные, как и крышак. На Взлётке лямку тягать никому без резона, вся конкретная братва метит в Центр, а на Кольцо ломятся ссучившиеся, кого с Каланчей вытурили за гнилые дела не по Праву.
– Ломти?
– Сечёшь, Ксюха. Ломти вольницу любят, а не под кем-то шуршать, но вольница, сука, голодная, а при крышачке всяко прокормишься, пусть и крышак у Раскаянья – пустосвист, но, опять-таки, прессовать их сильно за Право не будет. Еды и баб на Кольце – это да, маловато, потому и народ там борзой, так что срезы у них каждый год или два барнаулятся. Клочонок сам до крышаков три месяца как раскрутился, перед загонами понты гнёт, что, мол, к осени с Центральных втридорога за топляк набарыжит. Но Центральные тоже не фуцаны. Вот скока Раскаянью на кормёжку кидали, стока и будут кидать, а залупнутся, так у любой Каланчи загонов в два раза больше. Как порешают на сходняке Центральные Колечко за борзёшь тряхануть, так за милую душу рога им пообломают.
– А чего до сих пор не пообломали тогда? Или нравится за горючее Взлётным платить?
– Ё-ма-на, зубами скрипят, а башлять будут! Прессанёшь ты Раскаянье, ну и чё? Взлётку цинковать надо? Ага. Топляк в общаке делить надо? Ага. А как? Каждый крышак себе пожирней урвать хочет. Кольцевые все – зачуханы и ломти, но, сука, на своей точке сидят, куда никому из Центра впрягаться не хочется, да за город мандовать.
– Жить за городом, без своего Посвиста, и менять топливо на еду себе же в убыток – хорошенький рассклад…
– Ну, как поглядеть, Ксюха, как поглядеть… Взлётных, в пику Центральным, всего шайка будет. Как ты бригадой ломтей блатных с Каланчи уронить хочешь? Одной жаркой тут не словчишь.
– Придумаем, Нели. Есть мысль, – так и сказала Ксюша перед самым уходом из дома. Она вернулась в Башню за сухпайками и набрала полный рюкзак под завязку, как когда-то носила для кутышей, но теперь-то ей надо кормить всего одного пленника. За первый месяц лета Ксюша множество раз, хорошенько навьючившись, возвращалась в дом к лычке. Она подкармливала Нели и узнавала о бандах и Праве, о Центре и о Кольце, что только та могла ей рассказать. Принуждать лычку ни к чему не пришлось, ну, если не считать цепи и ошейника. Нели освоилась в доме, и ни разу не жаловалась – скорее советовала, по обустройству хозяйства, и старалась вложиться в успех дела Ксюши ничуть не меньше неё самой.
И наставницей Чалая оказалась не самой плохой. Объяснять порядки бандитов и Право – ей было не в новость. Лычка нет-нет, но собьётся, и назовёт Ксюшу не Ксюхой, или Динамо, а подвалохшной или Пташкой. Цаце ведь полагалось учить загнанных на Каланчу девок особым порядкам на блудуаре, а Ксюша сама всему хотела учиться и не ершилась. Ботать по-бандитски она более-менее наблатыкалась, постоянно общаясь с лычкой, и скоро целые фразы загонщиков понимала, и сама бегло начала говорить на жаргоне.