Берегиня
Шрифт:
– Ну чё, защемили нас, бикса! Чё те щас жопа шепчет?
– Банковать… – буркнула Ксюша и без предупреждения вырвалась под пули и стрелы. Перуница ни разу не подводила, сколько бы не толкали её наперёд! Вокруг затрещали мелкие молнии, мерцали короткие вспышки, и ни одна пуля, и ни одна стрела не ранила Ксюшу. Глаза не успевали следить за метками целей, так быстро Перуница фиксировала угрозы. Хлестанул гром! За ним новая и новая вспышка! Перуница ударила по загонщикам, да с такой силой, что расшвыряла их с лестницы вместе с завалами.
Сзади, сквозь сизую дымку и тлеющие тела, её нагнали Клок и его пристяжные. На нижних этажах загонов никто больше не слышал. Перепугались? Ясное
На тридцать шестом этаже – крепкая дверь, серьёзная и стальная, перекрывает вход дальше наверх, и, конечно, закрытая. Ксюша стопорнулась перед этой простой и примитивной преградой, как перед злейшим врагом: ещё и выкрашена, гадина, в серый цвет! Здесь ни молнии, ни напор не помогут. Зато пристяжные не растерялись. Закопчённые, перераненные, они лыбились и подшучивали над тем, что за дверью – Блудуар, Гарем, и, в общем, ни что иное, как женский этаж. По указке Клока они мигом достали бутылки с Чёртовыми Слезами и обильно полили замок и петли. Металл зашипел и запенился. Даже сквозь фильтры Ксюша почуяла едкую землистую вонь. Минута-две-три, и дверь сама вывалилась наружу. Вход на женский этаж был открыт, и ломти ринулись внутрь, как звери на Посвист.
Словно другой небоскрёб. Колонны и стены в Гареме размалёваны цветными мелками: птицы, цветы и детские рисунки зубастых и шипастых страшилищ накаляканы на дверях и в простенках. Яркие тряпки висят над дверными проёмами, смутно попахивает едой. Даже мебель и та стоит в комнатах – столы, шкафчики и застланные кровати; одних Птах нигде нет. Где же они? Кто их знает. Видно, Фаныч сильно любил и опекал свой Гарем, значит и укромное местечко на случай среза для Птах приберёг.
Чадь с ними. Когда Кольцевые захватят Тузы, прятаться Птахам будет негде и незачем.
– Ай, сладкой житухой запахло! – щербато осклабился Клок, и все пристяжные до самого конца коридоров озирались, и заглядывали в комнаты, выискивая глазами хоть одну Пташку. В конце этажа наверх уводила новая лестница, но и на следующем ярусе блудуара пустынно. Лишь какой-то пёстрый завал из мебели и матрасов перекрыл путь…
Дым и гром – из-за баррикады пальнули! Треск самопалов и свист арбалетных стрел окатили ломтей. Будь оружие Скиперских поточнее, всех бы пристяжных уложили на входе. Пара ярких разрядов мигнула и оборвалась. Ксюшу будто ткнули ломом под грудь. Она шмякнулась на пол, вблизи зазвенела не прошибшая комбинезон стрела. Мимо с надсадным криком наскочили на баррикаду бойцы Раскаянья. В них полетели бутылки с Чёртовыми Слезами, сухо защёлкало оружие из старовременья, но Кольцевые врезались в хлам, сцепились с такими же матёрыми пристяжными со Скиперской Каланчи, и не дали им перезарядиться.
Ксюша силилась вздохнуть. В диком замесе пристяжные кромсали друг друга гвоздатыми махачами, резали литниками, втыкали в бока и спины заточки и арматуру, ломали друг другу колени и руки, и люто душили за глотки. Ксюша бестолково сучила ногами по полу, пока наконец не отползла на коленях к ближайшей колонне.
Ноль! Страшный ноль на индикаторе! Среди месива, брани, побоища, она осталась совершенно без всякой защиты, будто голая в одном из своих кошмаров! Любой мог ей навредить! И конечно же навредит, как только узнает, что у неё
больше нет Перуницы!Ксюша высунулась из-за колонны. Скиперские коломесились с Кольцевыми вокруг здоровенного бугая, кто успел отмордасить четырёх Взлётных. Рыжим бесом Клок заскочил к нему на загривок и ткнул шилом в шею.
– Я щас тебя на красный галстук возьму, сучка! – завизжал крышак. В груди обмерло, Ксюша спряталась за колонной, охватила колени и задрожала как на морозе.
– Я больше не буду! Простите! Я больше никогда-никогда не буду, только простите меня! – лепетала она и всхлипывала под шлемом. Гортанные вопли, мат, крики и выстрелы заглушило её бормотание – динамики отключились. Без звука и индикаторов треснутый шлем превратился в бесполезную скорлупу вокруг её головы.
Что с ней буд… что с ней будет, ког… когда бандиты узнают!
– Нормас всё, бикса? – прошил насквозь её голос Клока. Ксюша вскинула голову. С рыжей шубы густо капала кровь, губы Клока и щетинистый подбородок тоже залиты алым, словно он вгрызся в кого-то во время драки, на скуле припухший синяк, в кулаке задубелое шило, на морде остекленел жёлтый оскал. Это он, что, на неё скалится?.. Нет, он ведь не видит её лица. В зеркальном шлеме Клок видит только своё лицо и себе скалится, своему взбитому виду! Пока Клок не узнает – не узнает никто… Соберись, Ксюша! Вставай, хватит скулить! А иначе…
Ксюша с шарканьем комбинезона поднялась у колонны. «Иначе» толкало её наверх, как мячик со дна бассейна.
– По-победили? – не своим голосом просипела она.
– Всех, сука, под срез! Ты чё?
– В по-поряде я, дай отдышаться, – сжала Ксюша кулак на колонне и трудно сглотнула. – Сам-то чего?
– Хера ли мне? Клок фартовый! – раздёрнул Клочара руками, так что шуба на тощем животе распахнулась.
От баррикад после драки – прострелянные и разодранные матрасы, мелкие щепки, клочья ваты и трупы, вперемешку со сломанной мебелью и кровавым тряпьём. От двадцати Взлётных осталась всего-то дюжина пристяжных, зато путь на Тузы отвоёван. Как можно бояться, когда власть над Башней стала ближе на четверть? Как можно бояться, когда новый твёрдый шаг сделан! Сердце Ксюши застучало свободнее и теплее. Даже без Перуницы никто не устоит против неё. За баррикадой открылся пустой коридор, в конце него новая лестница. Взлётные спешили наверх не меньше, чем сама Ксюша.
На Тузах пусто. Всех, кого можно Фаныч давно отослал защищать себя вниз. Тузы богато обставлены для верхушки – конечно, для самого Фаныча и его пристяжных – в одной, особо роскошной квартире, среди перекрашенной мебели, старых мутных зеркал и грязных ковров, на широченной постели сидел в мягком халате толстый крышак Скипера. Почему он сам не сбежал, когда ни его Цаца, ни пристяжные на Тузах не остались? Наверно, просто поверить не мог, что Вышка взята кучкой залётных и никто им изнутри Скипера не помогал; а если Скиперские помогали, то и Вышка обложена, и бежать некуда, и даже своё ружьё возле кровати Фаныч не тронул, как только к нему вошли.
– Ну чё, братан, подрезали мы тебя чутка… – рукавом шубы вытер Клок забрызганное кровью лицо.
– Сучий ты фраер, Клочара. Против Права попёр. Всё, кранты тебе: маж лоб зелёнкой. Сходняк тя подпишет. Ты ж не на меня, ты на весь Центр залупился, ты войну начал, падла, – сипло ответил крышак.
– На сходняк стрелки кинул, ага, жироёпище? Не, Фаныч, знал бы ты, чё да как в Центре разрулят, сам бы припух, как щас офаршмачился! А теперь всё: моя Каланча, моя маза, мой Скипер!
Фаныч дёрнул цапку к ружью, Клок метнулся быстрее и перехватил дробовик. Бурое от чужой спёкшейся крови лицо уставилось в Фаныча. Тот ненавидяще сверлил Клока глазами и шумно сипел.