Берегиня
Шрифт:
Книга про «Аньку Коренную» – приглянулась ей тем, что буквы на обложке продавлены крупные, а название конкретное. Но внутри, что ни слово, то канитель! Короче, один фраер ссучился и наставил рогов своей Цаце, да так, что с неё аж перхоть слезла, а тут ещё в рамсы Семья подключается – значит баба не зачухонка подвалохшная, а ваще в авторитете. Чуется, будет замес; и слабал книжищу не мизгарик какой, а блатной бугор: погоняло – Толстый.
Лычка как провернулась с делами: шконку заправила, жратву забодяжила, там, где пыль убралась – так до вечера с книжкой и чилила. Даже за Ксюху каждую минуту не барагозилась: как она там на Каланче? Если б катали щас на четыре звёздочки, Нели на Ксюшу и крысиный хвост не поставила;
Нели почесала под ошейником горло. На Центр-то она стуканула, и, если Ксюху перед тем, как урыть, прессовать будут, и та запоёт, то и за лычкой на хату заявятся. Тогда и её и по частям крысам кинут… а всё ж, не могла она не вписаться, хотелось и Версту, и Цацу его зачушканить, и в Карге раскрутиться в обратку. Резон у них с Ксюхой был, а резон – крепче цепи.
Солнышко закаталося, а Ксюхи – ни на полхвоста. Всё, поминай Пташку, как звали. Покачивая макитрой, Нели попёрлась на кухню, раз в третий подогревать харчи. Чё ей-то сильно грузиться? Сёдне она Ксюхе нужна, а завтра её Динка замочит – ружьём-то нет-нет, да и светанёт перед харей. Но не на одном ружьё авторитет стоит. Пахан и тот не по ружью, а по делам и по масти у нахрапов в авторитете. Как накосячишь, тогда и масти кранты, и пофиг сколько под тобой пристяжных ходит.
Нели хмуро ворочала ложкой суп-пюре из концентрата, в глубокую миску накрошила любимый Ксюхин фруктовый салат, и маялась про себя всякими нудными мыслями. Жратва густо забулькала и закипела. Нели затушила горелку, накрыла кастрюльку крышкой и подвязала для тепла полотенцем, взяла из кухни миску с салатом и вернулась к столу в проходной комнате. Хорошо бы щас переодеться, но платья толком не налезали через ошейник и цепь, а рвать их лычка жалилась. Что можно было продеть через ноги, широкое или с вырезом, то она и носила.
Нели снова было взялась за книгу, но только уселась в кресло в библиотеке, как в прихожей зашаркали, щёлкнула тайная дверь.
Лычка подскочила на месте, откинула книгу и замерла. Она испуганно шухарила постукивания и шарканья в прихожей, и по одним звукам могла пропалить, кто пришёл: свои, или залётные? Спустя полминуты в комнату ввалилась Динка – целая, и невредимая, но серая от усталости, и полморды грязью обсохло.
– Ну чё, как там, Ксюха, нормас?.. – нетерпеливо спросила Нели. Ксюха зыркнула на неё ядовитыми зенками и мрачно проплелась в ванную. Там же зашуршал комбинезон, заплескалась вода. Нели выматерилась про себя, что торчит как хер без Гарема, подсуетилась и притащила с кухни кастрюльку. Пока Ксюха мылась, она разлила по тарелкам харчи, придвинула к её месту миску с салатом, и уселась на стул поровнее, будто ждала её тут с утра, не отрываясь. Ксюха долго не выходила из ванной.
– Ксюха, чё там за Скиперских? На мази всё?
Ксюха молчала, словно лычки и не было. Правильно, звалиться бы надо, пусть поплещется – Нели нарочно всю воду не выбулькала! – на Каланче-то, наверн, хреново пришлось. Лычка ждала, пока Ксюша наконец выйдет из ванной. Та появилась с мокрым полотенцем на шее – бледная, без комбинезона, и уже в домашних штанах и футболке. Она подошла к своему стулу и тяжело села за стол. На жратву она глянула так, будто в тарелках насрано.
Нели заёрзала, как на стрёме.
– Да чё там, ё-ма-на, счухарилось-то, Ксюх? Кольцевых на Вышке за очко дёрнули?
– Ты по-человечески говори… – продавила Ксюха сквозь зубы. Лычка зависла.
– А я чё? Я те реально за Каланчу тему двигаю…
– По-человечески говори… – ещё натянутее процедила Ксюха и придвинула к себе кружку.
– Да я ж… конкретно говорю, чё там:
зарамсили Скипера, или облом? Чё там Клок?Ксюха врезала ей кружкой в башку, так что у лычки из глаз искры посыпались.
– Ты по-человечески говори, тварюга! Вы язык человеческий понимаете?! Вы по-человечески говорить можете?! По-человечески говори, поняла!
Нели от резкой боли притухла, зажала висок рукой. В башке сильно торкало.
– Поняла, Ксюха.
– Что ты поняла? – осела на место Динамо.
– Я больше не буду, – пробурчала Нели.
– Чего не будешь?
– Говорить … – запнулась лычка, не зная, в какой ход ей метнуться.
– Не говори так, – задрожал голос у Ксюхи, и Нели в конец нить потеряла. Она покосилась на Динку, у той губы тряслись, и глаза на мокром месте блестели, словно у пьяной.
– Не говори так, Неличка, – заскулила она. – Не говори, ты ведь такой же человек! Ты ведь тоже можешь жить по-людски! А не как крысы!..
– Чё я тогда на цепи? – сорвалось с языка Нели.
Глаза у Ксюхи остекленели, она вдруг сползла к ней со стула, схватила за плечи и начала целовать в шею и щёки.
– Прости меня, Нели, мне иначе никак!.. Ты хорошая, ты даже лучше меня! Я бы за тебя сама цепь надела – правда-правда, Неличка! Почему? Да потому что я всё время хочу вам сделать хорошее, а получается… вам от моего добра плохо! Почему вы такие, почему я такая! Почему всё такое!.. Я плохая, Неличка, да? – Ксюша шарила заплаканными глазами по её лицу. Нели совсем прифигела. Она ей тока что кружкой в макитру заехала, так чё ей сказать-то! Динка вообще поехавшая, или... С шизойдами надо бы по-тихому.
Ксюха целовала ей кислотный ожог и невидящий глаз, и в конце концов впилась в губы. Тут лычку как чадью шпарануло. Нели очухалась, и сама запустила руку ей под футболку и взялась тискать грудь. Ксюха слюнявилась дальше и не брыкалась, и Нели сползла со стула, уложила её на пол рядом с собой, смазала пальцы себе об язык, сунула руку под резинку её штанов и заелозила ей по лоханке.
– Щас, Курочка моя, мы тебе подсластим… вот так, пальчиками! – горячо бормотала Нели в зарумянившееся лицо Ксюши. Всего минуточку пощекотались, и Ксюха вцепилась ей в руку, крупно задрыгала задницей. Лычка завращала пальцами ещё чаще и прижимала к себе ласкунью, пока её последние сладкие судороги не затихли.
– Ну чё, шустро ты отстрелялась, – улыбнулась Нели в её умасленные глаза, и крепко поцеловала товарку в засос.
В эту ночь на одной койке с Ксюхой лычка припомнила, как ещё Солохой на Тузах Пташек обласкивала. У всякой Цацы любимая Пташечка есть, кто поближе других, да и новеньких Квочек на блудуаре надо обламывать; нравиться им или не нравится: вспорхнула на Каланчу – большухе рубец шлифуешь. А у Ксюхи душа сама лежала до бабьих ласок, только чтоб нежно, чтоб бережно, и по любви. А у кого из баб душа к любви не лежит? И где ты на Вышке любовь-то надыбаешь?.. Не у бухого загона же, кто на блудуар вдуть заскочил и смотаться. Только от своих, из Гарема, ты любовь и увидишь.
У Ксюхи ни одного пацана не было – зря про неё Скиперские гнилые темы толкали. Не умела она ни черта, как малолетка зелёная жалась и тыкалась. И на широкой кровати под большим зеркалом Нели вошла в фавор, пусть показала Ксюхе только малость своих коронок. И Ксюха под её руками и языком, как масло растаяла и потекла, и вилась, и ластилась к ней, словно змейка.
Крышак, разозлённый и пьяный, грымзит всю Каланчу, пока пристяжные с нахрапами Цацу не кликнут.
Вот и Нели за одну ночь на хате Шугайской раскрутилась до Цацы – взяла привычную масть, получается. Теперь-то она сечёт, как жить рядом с Ксюхой, теперь-то её из ружья за так не завалят, теперь-то она где надо подстроится, и подмахнёт, и чего надо попросит, и на что надо укажет… теперь-то ошейник с неё слетит – только звякнет!