Бессмертные

Молодая женщина быстро взяла себя в руки, и в глазах ее вместо удивления и даже испуга появилось равнодушие. Какое-то слишком уж деланное. Она неторопливо сняла с плеч манто и машинально оправила вечернее платье. Отставив пятую чашечку с недопитым кофе, он медленно вышел в коридор. Реневера стояла, повернувшись к нему боком, и было видно, как она побледнела под макияжем. Для него это было самым верным знаком ее вины.

— Где ты была? — спросил он сдержанно.

— Гуляла, — деланно-равнодушно ответила она.

— Где и с кем?

— Я должна тебе отвечать?

— Где и с кем ты была?

— Какое твое дело? Тебе, получается, можно про падать незнамо где, а мне, значит, нельзя? — В ее голосе прозвучала настоящая обида, но взбешенный Руин не обратил на это внимания.

Я не пропадал. Я занимался поисками своей сестры, и это тебе прекрасно известно. И теперь я хочу знать, где была ты. — Он подождал. — Изволь ответить.

— И не подумаю. С какой стати я должна тебе отвечать? — Она говорила на повышенных тонах. Впрочем, и до крика было уже недалеко.

— Ты считаешь, что я не имею права знать, где ты шлялась, одетая и размалеванная, как шлюха? — проговорил Руин и наклонился над ней. Ему до безумия захотелось ее ударить.

В его голосе клокотала такая ярость, что молодая женщина поневоле взглянула на него со страхом. Глаза Руина были черны; казалось, зрачок разросся, заполонил собой радужку, а теперь стремительно пожирал и белок тоже. Это зрелище было ужасно, и Реневера отшатнулась от своего возлюбленного. Не успев закрыть весь белок, чернота стала отступать, и взгляд принца стал не таким страшным.

Он вдруг понял, что едва не повел себя так, как обязательно поступил бы Арман-Улл. Эта мысль сразу же отрезвила его. И пусть девушка несомненно заслужила трепку, он не поднимет на нее руку. Это бесчестно.

— Да пошел ты!… — крикнула она, окаменевшая было под его взглядом, как кролик перед удавом, и кинулась в спальню.

Он бросился за ней.

— Оставь меня в покое! — крикнула молодая женщина, повернувшись в дверях. — Это не твое дело. Понял? Не твое дело! У нас в мире другие традиции.

— Ты хочешь сказать, что понятий верности у вас в мире не существует?

— Ты мне изменяешь, а мне нельзя? Да? У нас равноправие.

— Я тебе не изменял.

— Откуда я знаю? — Она была уже вся в слезах. Видя мокрые дорожки у нее на щеках, Руин почувствовал, что уже не хочет ее ударить. Вспышка гнева прошла. Но осталось острое желание запереть ее в комнате и никуда больше не отпускать. — Ты шляешься неизвестно где, а я должна сидеть у окна? Ждать тебя?

— Тебе хотелось бы знать, что я развлекался в Провале? Ты с облегчением сочла бы, что твое поведение оправдано?

— Я уверена, так оно и было!

Руин смотрел на нее в упор. Она не решалась поднять на него глаза, но почему-то чувствовала, что он говорит правду и в самом деле не изменял ей. Но дело-то было не в изменах. Просто в Реневере жила обида, причем очень сильная. Обида на возлюбленного, который ради сестры и матери совершенно забыл о ней. Она, как настоящая клановая, не могла бросить ему в лицо своих истинных обид. Мыслимое ли дело — обвинить кого-то в чрезмерной любви к матери, чрезмерной заботе о сестре? Реневера была уверена, что Моргана мертва, и втайне желала, чтоб ее мужчина как можно скорее смирился с этим и забыл ее. А Дебора… Дебора замужем, и с ней решительно ничего страшного не может произойти. О чем же беспокоиться?

Но даже в ярости, в крайней степени одержимости обидой она понимала, что говорить Руину подобное — жестоко и эгоистично. И она сама не могла понять, зачем она это делает, если хочет совершенно обратного — быть с Руином, любить только его и только с ним проводить все свои ночи. Но ей казалось, что он этого не хочет, и обида смешивалась с бешенством. Бешенство ослепляло ее, как и любую женщину, и проще всего было оправдать свое состояние ревностью.

— Ты сама-то веришь тому, что говоришь?

— Да, верю!

— Очень жаль.

— Жаль или не жаль — мне наплевать. Но раз ты считаешь возможным делать так, как тебе нравится, я буду поступать так, как нравится мне.

— Не будешь, — ответил Руин спокойно.

— Это почему?

— Потому что я тебя запру.

Реневера повернулась и взглянула на собеседника недоверчиво. Но недоверие скоро рассеялось. Принц говорил совершенно серьезно, и раздражение молодой женщины превратилось в злобу. И она закричала:

— Не смей! Не смей, понял? Здесь тебе не Провал. Ты не смеешь так поступать.

— В самом деле?

В ответ молодая женщина тяжело охнула и ударила его по щеке.

Голова принца дернулась, хотя она хлестнула его по щеке всего лишь кончиками пальцев. Разъяренная и одновременно испуганная — взгляд у мужчины был очень холодный, кроме того, она вспомнила о его родине, о тамошних традициях, о том, что, приученный обходиться с женщинами деспотично, Руин вполне может ударить ее, — она все же не остановилась и снова замахнулась. Но мужчина поймал ее руку. Слегка сжал. Не больно, но вырваться не удастся — поняла она.

— Я сейчас еду к матери, — сказал он спокойно. — Когда остынешь — позвони или приезжай. Адрес ты знаешь.

Он подхватил сумку со своими вещами, которые собрал за час до ее появления, и вышел из квартиры.

На душе было мерзко. Мысли разбрелись, но одновременно вроде бы не думалось ни о чем. В таком подвешенном состоянии он вышел из подъезда и завернул за угол. На улице рядом с ним затормозила и остановилась машина со значком креда — буквой «уйго», похожей на птичку, заключенную в треугольник. Приоткрылась дверца, и водитель — здоровенный детина с рыжей шевелюрой — выглянул из-за нее.

— Отвезти куда-нибудь? А?

Принц молча забрался в машину на переднее сиденье. Уселся поудобней, только с четвертого раза сумел нормально захлопнуть дверцу. Мысли гуляли где-то далеко, а телом овладела слабость, когда не хочется ни шевелиться, ни чувствовать, ни жить — откинуться бы на сиденье, закрыть глаза и задремать.

— Эй, загулял, — весело сказал водитель. — Всю ночь, да? Крепок, парень.

— Я не пьян, — с трудом шевеля губами, ответил принц.

— Да ладно, я ж не мент. Что ты волнуешься? — прыснул тот. — Куда везти?