Бессонница
Шрифт:
– Возлюби ближнего!
– неожиданно вставил Халим.
– Ближнего как самого себя, - поправил Барин.
– А по-человечески, в переводе, это означает: возлюби себя - и тебе будут приятны все остальные. А попробуй, возлюби себя! С этим жалким лицом, в этой одежке, зимой... и один из всех!.. Вот он хромой, - Барин ткнул в Эдипа, - а хорош! Потому что для них отрезанные ступни - это как родинка на щеке. Отличие. Я хромой, у тебя - родинка. Нет, я обожаю!
Он перенес свечи к другому миркалю и пояснил Халиму:
– Женщин смотрим молча.
Они молча "осмотрели" греческих
– А груди детские-детские, да?
Хорошо укрепил свечу, сел. Смотрел на мерцающую Афродиту с воинственным идиотом-мужем. Бык с Данаей.
Сказал, пожав плечами:
– Почему?
Не захотел терять вдохновения, встал и прекратил просмотр.
Задул свечи, увидел напряженного Халима, объяснил:
– И не потому что голые. А потому что мертвые!
– пошутил.
Посмеялся и "благословил" Халима:
– У тебя очень хорошее строение лица. Тебя не обижают? А давай-ка, я тебя заберу. И поехали. Поздно.
Халим и Барин мчались в санях к Петербургу. Зима стояла настоящая, обжигающая.
Вдруг лошади захрипели, как если бы почуяли волка.
Сани стали.
– Что?
– крикнул Барин недовольно.
На перепутье пяти дорог, на стволе, похожем на простой осиновый кол, висел бутон, сквозь приоткрытые створки которого видна была мякоть нежно-розового цвета.
Халим соскочил с коней и обошел кол кругом, щипля себя за щеки: так ли он видит, нет ли в том наваждения.
– Я замерзну!
– крикнул Барин недовольно.
И так и не вышел из саней, пока Халим вырывал деревцо с корнем и оборачивал его шубой.
Они помчались дальше к городу, и Халим кричал Барину, что "совсем другой дорогой хотели ехать!.." "И никто не поверит!.." - и хохотал дьяволом.
"Нет, милостивая государыня!
– писал Барин, сидя у себя в кабинете и поглядывая на часы.
– Я не обещал Вам чуда, я велел ждать. И ждать - не ожидая!.. Жить и быть уверенной в том, что Вы достойны всяческих счастливых неожиданностей..." - отбросил письмо: ему было неуютно, он был раздражен и заинтересован приближавшимся событием. Налил вина, выпил и подумал вслух:
– Надо было зимовать в деревне. Спячка так спячка. И с "чудесами" проще: позвал бабку, бабка пошептала...
Дверь открылась за его спиной, вошел Халим и сказал торжественно:
– Сергей Андреевич, пора.
Барин вздрогнул неестественно, допил вино:
– Но учти: если мне не понравится!..
Халим торжественно и мрачно сиял. Барин взял свечку и пошел за ним.
"Какая жажда чуда живет в человеке!
– думал он.
– С чего? От лени? От усталости? От бессмысленности проживаемых лет? И почему каждый, придумав чудо, немедленно задается вопросом, за что, я - и чудо?! Ведь вот Халим решился отдать мне, значит, боится. А я, похоже, и купился... Глупость какая..."
Он, однако, дрожал, лоб его покрывался потом.
"Не надо было напиваться..." - подумал он.
Било полночь.
Халим, напряженный, стоял возле двери в комнату, где был спрятан привезенный кол. Обернулся на Барина. Тот ответил ободряющей улыбкой.
Ждали.
Часы пробили двенадцать - и плод, висевший на колу, раскрылся.
Из бутона, вместо цветка, выскользнула на пол прозрачная фигура, в которой сразу можно было распознать женщину.– Ой!
– хрипло сказал Барин.
– Вот, - прошептал Халим: видно было, что он не в первый раз наблюдает это превращение.
Женщина же, едва коснувшись пола, подняла лицо и застонала глухим голосом, от которого у Барина побежали мурашки по телу. Поднялась и пошла неслышно в столовую, дальше. Халим перекрестил ей спину и зашептал молитву, христианскую, но с такой страстью, с какой молятся только неверные. А она повела спиной, как от ласки, как будто только и ждала молитвы.
Часы пробили три.
Барина трясло: он не знал, как реагировать, только присутствие Халима мешало ему убежать вон.
А Халим, приготовивший план, молча и гадливо выжидал, когда женщина попадется в его ловушку.
Она заплакала, села на пол и стала гладить доски, как будто успокаивала, обещала, радовалась. Всплескивала руками и качала головой. Легла, закрыв глаза.
Барин успокоился: женщина была красива, огня изо рта не изрыгала. Ему стало интересно. Интереснее.
Часы пробили шесть, запел петух.
Халим обернулся на Барина.
Тот понял.
– Простите!
– сказал он.
Женщина повернулась на звук его голоса, он отпрянул: глаза ее были слепы. Боже!
– Я хотел бы...
– начал Барин, но прокричал второй петух, и женщина стремительно скользнула к стволу.
Халим пытался удержать ее, но она вырвалась и очутилась рядом с Барином.
– Я!
– крикнул Барин, обхватил ее - и началась борьба.
Она вилась и выскальзывала из рук, он, стараясь удержать ее, почувствовал вдруг в себе азарт и желание показать силу.
Тело ее было в его руках, и он изнемогал от восторга и ужаса, когда оно становилось то жидким, то холодным, то обжигало огнем, но он уже увлекся и теперь не выпустил бы ее ни за какие богатства.
– Нет, нет, ну нет!
– говорил и кричал он.
– Стой!.. Какое тело, Господи!.. Халим, закрой форточку!.. Больно? Не буду... Что ты хочешь: чтобы я умер на месте? Любишь, когда мужчина плачет? Зачем, девочка?.. Глупо. Тише. Тише. Все будет хорошо, все-все... Все, что у меня есть, девочка! Тонкая... Кто еще у меня? Хорошая, это я... Господи, какое тело... Не пущу.
Она обмякла, поникла. Погасла.
– И ничего не надо объяснять, да?
– говорил он.
– Все хорошо.
– Кто ты?
– она обняла его лицо прозрачными пальцами, и он увидел, как оживают ее слепые глаза, как проявляются в них прожилки.
Ему захотелось даже прочесть стихи, но он запутался в гекзаметрах и бросил.
Прокричал третий петух, женщина вырвалась-таки от Барина, но Халим накинулся на нее с сетью, заготовленной заранее, и она упала и покатилась по полу.
– Все, - Халим вытер лицо и мрачно смотрел на добычу.
– Убить?
Барин осторожно распутал сеть, касаясь женщины мягко, нежно. Сказал:
– Больше ты не будешь исчезать. Ты - дома.
– Холодно, - сказала она.
Он взял ее на руки, пошел-понес к себе, осторожно целуя ее в висок. Обернулся на Халима: