Бессонница

Сел рядом. Подумал.

– Нет, надо что-то придумывать. Надо двигаться. Тьма, грязь - не для людей. Мы очень хорошо знаем тьму и грязь, мы отдали дань грязи!.. Нет, какое же смешное небо!.. Мари, деньги есть, на безумства хватит на год! К черту дом! Французские спектакли?! Альпы, Женева, вечный Рим. Я был в Италии, но до Рима не добрался, Я понимаю: Риму все равно, есть ли я. Но мне не нравится, когда кому-то все равно: есть ли я. Я протестую. Едем?! Европа - год, а почему одна Европа? От Ливерпуля до Америки - четырнадцать дней. Из Одессы в Константинополь - месяц. Индия, а? Брамины, невольники, гады, Аравийские пустыни - почему нет?! Я знаю, что суета сует, но я хочу иметь повод, чтобы сказать это _устало_!.. И, если хотите, я буду на том острове, где пал Наполеон! С каких вершин, ай-яй! Любимых вершин маленьких мальчиков и вечных идеалистов. Но я был мальчиком? Был. Побыл. И теперь я хочу побыть не мальчиком...

– он отошел к окну и уже не увидел грязного серого неба.

Он стал собраннее, глаза загорелись, он повернулся к Мари и сообщил главное:

– А потом, после всего, мы сделаем главное! Мы узнаем, что суета сует, нам надоест Европа, мы невзлюбим Азию, - и вот тогда!.. мы познаем еще. Усталые и непредполагающие! Мы узнаем святую святых: Вифлеем и Голгофу. Молча, на равных. Растворившись в преклонении. И мы - успокоимся, потому что ничего нет выше преклонения... Бред!
– и он засмеялся радостно.

– Почему бред?
– подхватила Мари.
– Я очень хорошо помню Вифлеем! Только мне кажется...
– она помолчала, боясь обидеть его.
– Мне кажется... что ты никогда не будешь там.

Он долго смотрел на нее.

Понял и почувствовал то, что поняла и почувствовала она. И ударил ее по лицу тыльной стороной ладони. Жестоко. Резко. По-барски.

Она охнула, но не заплакала.

– Еще что-нибудь расскажи, что тебе кажется, - сказал он.

Она замолчала, совсем, стала чужой.

– Я же должен знать о себе. От любимой. И любящей.

Она молчала.

– Ты сейчас похожа на сучку. Такие бывают виноватые сучки, когда нагадят. Не понятно, что надо сделать?

Она поднялась и пошла к нему, чтобы обнять.

– Не-ет, - он отстранился.
– Они очень сильно воняют после того, как нагадили. Халим!

Халим видел сцену, но вошел не сразу. Выждал.

Вошел.

– У нас через дом живет ветеринар, пригласи, пожалуйста. Наша дама никогда не видела ветеринаров.

Халим молчал, искоса глядя на Мари.

– А вам, - сказал ей Барин.
– Пройдите, пожалуйста, на место. Во дворе, направо. Быстрей!!

Мари стояла у конуры, откуда выглядывала сука, прикрывая собой щенков.

Халим выждал за домом определенное время, чтобы сказать, что у ветеринара был, но ветеринара не было.

Барин видел того и другую из окна, но не шевелился.

Смотрел.

Мари стало интересно с сукой, она присела на корточки, погладила ее, и сука не сопротивлялась. И дала погладить щенков, мягких, маленьких, с едва прорезавшимися глазами.

И Халим, и Барин _выдержали_.

– Дома нет, - сказал Халим, "запыхавшись".

– Жалко, ну Бог с ним, - ответил Барин.
– Позови!..
– закрыл дверь за собой и тут же выглянул опять.
– Ты сегодня едешь? Хорошо.

Халим подошел к Мари с сукой, присел рядом и тоже погладил щенков.

– Скоро пост, - сказал Халим.

– А Сергей Андреевич был в Вифлееме!

– ответила Мари.

Впервые Барин не ночевал с Мари.

Он собрал рабочих и ночью устроил настоящую чистку заброшенных и запертых комнат. Народу собралось много, шумели и ломали так, как будто не ломали, а охотились на дикого зверя.

Из запертой комнаты вынесли мебель бывшего хозяина.

Стулья, похожие на трон, зеркало в оправе, ненастоящее, из фольги, но сделанное под царское. Опахало из перьев, наверное, куриных. Кукольная мебель, ненастоящая.

И Барин сам закончил отделку, сделав стену комнаты белой, как в итальянских дворцах.

А Мари честно пыталась заснуть. Крутилась, считала про себя цифры, зажимала глаза, накрывалась одеялом - и не могла.

И заплакала, наконец:

– Не могу!..

А Барин, вытирая руки тряпкой, смоченной в скипидаре, слушал ее плач и думал совсем другое: он думал, что она раскаялась.

Что она ждет.

– А давай, напьемся?
– сказал Барин.

– А как?

Оба были смущены ссорами. Обоим хотелось помириться и не вспомнить обиды.

– Ты никогда не пила? Ха! Учу!
– он обрадовался, расставил на столе необходимое.
– Это легко. И бывает кстати, когда редко. Особенно в России: здесь пьющие добрые. Если редко. А! И говорят: какой человек бывает пьяный, такой он будет в старости. Надо вас проверить, - он поднял стаканчик.
– За здоровье Вифлеема!

Они чокнулись и выпили. Мари покраснела, зажала рот, фыркнула. И моментально опьянела.

– Еще. Сразу, - он налил еще.

Они опять выпили. И опять чокнулись.

Барин, пользуясь секундой, взял Мари за руку и сказал скороговоркой, полушуткой:

– Прости, пожалуйста, я не хотел тебя обидеть, я долго жил один и к женщинам относился гораздо проще.

– Я не обижаюсь, я расстраиваюсь, - так же сразу ответила она счастливо.

– А к вам я отношусь по-новому и поэтому не всегда знаю, как себя вести, - продолжил Барин.
– Но ты тоже не права! Еще?

– Да!
– сказала она.

– Обниматься нельзя!
– он налил и отсел напротив.
– Общее наказание.

И они выпили еще.

– Ты откуда все можешь?
– кричал он через час.
– Ты с ума сошла!

И опять задавал вопросы по-французски, по-немецки, по-итальянски, а Мари красиво, с горящими глазами, отвечала, и сразу же переводила фразу на голландский и английский.

– А это - английский!
– кричал он.

– Я тебя сама научу чему хочешь!
– кричала она и переводила фразу на остальные языки.

– Конец света!!!
– кричал он и был искренен в восторге.

И они ели.

А еще через час она показывала ему, как кричит петух, как ходит корова, как бегают свиньи, замешанные на кабаньей крови.

И он тоже показал фокус: он снял туфель, носок, и, растопырив пальцы на волосатой ноге, шевелил ими, и Мари умирала от хохота.

Потом она все-таки заставила его раздеться и встать на стул. И рассматривала его, голого, со всех сторон, поднося и удаляя свечу.

Он стоял в позе Давида, Микеланджеловского, и спрашивал:

– Что может быть прекраснее мужских ног?