Без Любви

–  Жора сгорел, - прапорщик опять оглянулся и подтянул портупею.
– Так что лучше не суйся туда, мало ли что.

Но Арцыбашев все-таки сунулся. Поставил уазик возле столовой и прогулялся пешком, цепким взглядом фиксируя мельчайшие детали обстановки. Дивизия жила своей обычной жизнью, пока не подойдешь к пепелищу - невдомек будет, что случилось ЧП.

Часть складов сгорела дотла, часть удалось отстоять у огня, а какие-то и вовсе оказались нетронуты, только копоть на стены осела. Пожар давно потушили, но порывы ветра поднимали золу, и казалось, что какие-то руины до сих пор дымятся. Охранение было выставлено символическое, только два солдата и сержант приглядывали за местом трагедии, да несколько специалистов копошились на пепелище. Можно было попытаться завязать разговор, разведать подробности. Можно было, но Арцыбашев не предпринял попытки. От того ангара, где Тохтамбашев их принимал, остались только головешки и бетонный фундамент. Равнодушно отведя взгляд, Арцыбашев прошел мимо.

…А вечером он поил в ресторане одного капитана из группы по расследованию чрезвычайного происшествия. Завязать отношения с капитаном оказалось несложно. Отыскался общий знакомый, со ссылки на которого Арцыбашев и завел разговор, а потом, по мере потребления спиртного, военный юрист перестал следить за языком. Окажись вместо Арцыбашева агент ЦРУ - и выведал бы он у капитана все военные тайны, да так ловко бы выведал, что капитан, проспавшись, при всем желании не смог бы сказать, кто его вербовал и о чем они толковали.

Арцыбашева ни секреты, ни жалобы капитана по поводу неустроенной жизни не волновали, и он, регулярно подливая в стаканы, направлял разговор в нужное русло. До начала застолья он принял специальную таблетку, которая на длительное время нейтрализовывала влияние алкоголя, так что мог пить, не боясь потерять контроль над собой. О том, каково ему будет, когда действие препарата закончится, не хотелось и думать. Жалко, что не нашлось какой-нибудь "сыворотки правды" для капитана. Но и без всякой химии военный юрист потихоньку разбалтывал интересующее Арцыбашева.

Фактов было не много. Отчего пожар начался, до сих пор неизвестно. Версия поджога рассматривается, но не является доминирующей. Может быть, потому, что начальству это невыгодно. Погибшими считаются трое. Тохтамбашев и два солдата-срочника. Но если с солдатами дело ясно - их обугленные тела обнаружили сразу, то с начальником склада не все так очевидно. Видели, как он заходил, но не видели, чтобы вышел. Машина осталась на обычном месте стоять, а ведь он, как известно, даже за молоком пешком не ходил. Но ни одного фрагмента трупа до сих пор не сыскали. Только связку ключей, медальон и остатки часов. Тохтамбашевские часы были приметные, не так чтобы очень уж дорогие, но редкой модели. Может быть, всего одни во всем Душанбе. В дивизии их многие помнили и смогли опознать. Теоретически температура достигала такого размера, что труп мог попросту испариться. Но это теоретически. А на практике почти всегда удается что-то найти. Правда, разгребать пепелище можно еще очень долго. Глядишь, и отыщется что-нибудь.

Понизив голос, капитан выдал главный секрет. Пожар случился накануне масштабной ревизии. Ангел-хранитель отвернулся от Тохтамбашева, и наверху приняли решение укатать его по полной программе за операции с дефицитом. То ли кто-то из генералов почувствовал себя обделенным, то ли место Тохтамбая решил занять кто-то, имеющий связи в высших армейских кругах. Капитану сие, конечно, было неведомо. Но факты свидетельствовали: все сгорело в аккурат перед тем, как Тохтамбашева собирались "накрыть". Влиятельных родственников у него не было, только знакомые и деловые партнеры. Они бы наверняка отвернулись, как только стало бы очевидным, что расклад изменился не в пользу Жоры. На судебном процессе высшая мера была ему обеспечена. Или бы обобрали до нитки и вышвырнули в кишлак, в котором родился, строго наказав не высовывать оттуда носа.

–  Политика!
– строго резюмировал капитан, грозно тряся указательным пальцем, и сделал попытку уложиться рожей в тарелку.

Арцыбашев его встряхнул, налил по рюмке, заставил чокнуться и закусить, но силы военного юриста таяли на глазах. Речь становилась все менее связной, и последнее, что Арцыбашеву удалось выведать, было: гибель Тохтамбашева всех устраивает, так что, к бабке не ходи, расследование очень скоро свернут.

***

–  Новобранцы летят на транспортнике в Афганистан. Командир наставляет: за каждую голову "духа" будете получать вознаграждение, лишний сухпай на неделю, а за семь голов - отпуск в Союз. Борт приземляется, команда "Р-р-разойдись!!!" Через полчаса бойцы возвращаются. Кто в руках голову тащит, кто - сразу несколько. Командир бледнеет и срывающимся голосом говорит: "Ребята, вы что, мы ж в Ташкенте на дозаправку сели…"

Анекдот имел успех. Посмеялись, кто-то одобрительно ругнулся. Только один лейтенант, этим летом выпущенный из ленинградского артиллерийского, остался серьезен. Арцыбашев давно его заприметил. Лейтенант всегда был не по делу сосредоточен, внимательно выслушивал все байки о войне, а если долгое время таковых не звучало, начинал сам лезть с вопросами, при этом непременно краснел.

Вот и сейчас какой-то вопрос у него вертелся на языке. Арцыбашев это видел отчетливо. Упреждая, рассказал следующий анекдот:

–  Офицер-"афганец" в Союзе в командировке. Зашел в парикмахерскую. Девушка посадила его в кресло и спрашивает:

–  Как обстановка в Афганистане?

–  Нормализуется…

Через несколько минут снова:

–  Как обстановка в Афганистане?

–  Нормализуется…

И опять…

Постригся, ушел. В парикмахерской спрашивают:

–  Зачем мучила человека?

–  Мне так стричь легче. Как спрошу об Афганистане, у него волосы дыбом становятся!

И снова нестройный взрыв смеха был реакцией на рассказ Арцыбашева.

В курилку заглянул как всегда озабоченный замполит:

–  Долго вы что-то!

Туша сигареты, офицеры потянулись на выход. Здесь, в ГДР, даже русские отличались немецкой исполнительностью и пунктуальностью. Правда, если уж случалось сорваться, то - туши свет. Отрывались на полную! Бюргеров, которые стали свидетелями разгуляева или, не дай бог, подвернулись под горячую руку, потом долго донимали кошмары.

Ушли все, кроме Арцыбашева и лейтенанта.

–  Ты чего остался?
– спросил Арцыбашев.
– Давно ведь докурил!

–  За компанию…

–  А-а-а! Дело хорошее. Рапорт уже написал?

Лейтеха зарумянел:

–  Кто вам об этом сказал?

–  Никто не говорил. Сам догадался.

–  Написал. Думаете, не подпишут?

–  Понятия не имею. Может, отпустят. А может, и нет. Не в этом дело!

–  А в чем?

–  В том, что дурак. Не обижайся, Николай, но есть примета такая. Если сам напросился - добром дело не кончится. А если послали - может, и пронесет.

–  Но вы же добровольцем отправились.

–  Я - исключение. Не надо брать с меня пример. Других примеров навалом! Отдал рапорт? Или пока лежит в столе? Понятно! Ну и не отдавай, послушай доброго совета! Я тебе серьезно говорю.

Николай опустил голову. Высокого роста, тощий, нескладный, с жесткими вьющимися волосами и толстыми губами, он напоминал друга нашей страны из голодающей Африки. Наверняка и в школе, и в училище его много дразнили по этому поводу.

Арцыбашев похлопал лейтенанта по плечу:

–  Чем тебе здесь плохо служится? Что, долг интернациональный замучил? Или себя хочешь проверить? Брось! Поверь бывалому человеку - не нужно это. Только жалеть потом будешь. Если, конечно, вернешься… Докурил? Пошли!