Без Любви

Через двадцать минут Арцыбашев был вызван "на ковер" к своему непосредственному начальнику. Седой полковник, тоже прошедший Афган, говорил резко:

–  Вадим, мое терпение не безгранично! Как ты относишься к службе? Такое ощущение, что ты постоянно думаешь о чем-то другом! Что, неприятности дома?

–  С женой все нормально, - ответил Арцыбашев, разглядывая свои пальцы. Полковника он уважал и не хотел с ним ругаться. Но все шло к тому, что без ссоры не обойтись.

–  Что тогда? Прошлое мучает? Так не тебя одного!
– полковник помассировал грудь.
– И я тебя прекрасно понимаю! Да, понимаю! Ты должен был это заметить. Я никому не делал таких скидок, как тебе. По-моему, тебе грех жаловаться! Но что происходит?

–  Ничего не происходит.

–  Вот! Вот, сам сказал! В том-то и дело, что ничего! А должно происходить. Должно дело делаться. Ты же завалил всю работу! Обстановка сейчас крайне напряженная. Я требую от подчиненных полной отдачи. Получается, от одних требую, другим попустительствую? Да мне скоро будет стыдно ребятам в глаза посмотреть! С бумагами у тебя полный завал. Постоянные нарушения дисциплины. Пьешь! Еще и анекдоты… вредные травишь. Вместе с байками всякими. Думаешь, молодым обязательно надо знать, как там все было на самом деле?

–  А что, не надо?
– Арцыбашев, впервые с начала разноса, поднял глаза на начальника.

И тот не выдержал взгляда. Отвернулся, замолк, забарабанил пальцами по столешнице. Рывком ослабил ворот рубашки. После паузы заговорил спокойным тоном:

–  Мне замполит все уши прожужжал, что к тебе надо принимать меры. Сколько я еще могу тебя отмазывать? Значит, даю тебе месяц на исправление. Не исправишься - придется с тобой расставаться. Все понял?

–  Не маленький.

–  Ну и отлично. А для начала тридцать первого декабря заступишь в наряд.

Полковник напрягся, ожидая взрыва негодования. Но Арцыбашев к услышанному отнесся спокойно. В наряд так в наряд! Пожал плечами, кивнул. И начальник заговорил почти по-отечески:

–  Ты пойми, я же как лучше хочу. Как для тебя лучше. Я все понимаю! Самому до сих пор снятся кошмары, хотя уже три года прошло. Понимаю! Но - извини! А кого еще я поставлю? У одного жена на сносях, двое в командировке, один в отпуск собрался, у Никитина, похоже, язва открылась… И все! Все! Кроме тебя, некого ставить.

–  Да я все понимаю. Разрешите идти? Полковник вздохнул:

–  Иди, Арцыбашев. Только разговор наш не забывай. Подумай о нем. Хорошо? Договорились?

–  Подумаю. В Новый год будет много времени для раздумий.

В своем кабинете Арцыбашев достал фляжку с коньяком. Отвинтил крышку, хотел выпить прямо из горлышка. Зачем-то взболтал и понюхал напиток. Даже попытался заглянуть внутрь фляги. И не выпил. Поставил на стол, а сам откинулся в кресле и вытянул ноги.

Прав, сто раз прав старый вояка! Не о службе думает Арцыбашев. Пока алкоголем мозг не заглушишь, все мысли крутятся вокруг денег. Вокруг шанса упущенного. Судьба его, этот шанс, предоставила. Можно сказать, в руки вложила. На, пользуйся! А он упустил. Не смог удержать. Растерялся, запсиховал. Наделал ошибок.

Самое обидное, что уверенности никакой нет. Жив Тохтамбашев или сгорел? Тела ведь так и не нашли. Значит, мог убежать. Узнал о грядущей проверке, собрал манатки, поджег склады и рванул. Может, в свой родной аул. Как говорится, с Дона выдачи нет. А может, и в Афганистан, к братьям-таджикам, которых достаточно по обе стороны баррикад. Если так, то вопрос: открыл он ящик с деньгами или забыл про него? В принципе, мог и забыть. У него ведь столько барахла было заныкано, что ему один ящик!

А если сгорел? Хрен знает, что там на складе произошло. Комиссия так и не установила причину. Может, сам напортачил. А может, кто и поджег. Те же братья-таджики, недовольные, как он барыши с ними делит. Или майор Петухов, занявший тохтамбашевское место. Арцыбашев осторожно проверил: Петухов - тот еще тип. Известен не только в армейской среде. Круг знакомств самый обширный, от партноменклатуры до подпольных "цеховиков" и новомодных рэкетиров. Мог он фитиль запалить? Да запросто мог! Все затраты, даже если исполнителя нанимать, в несколько сотен уложатся. Ну, в пару тысяч рублей. А выгода - ого-го! Тряхануть бы этого Петухова. Поговорить с ним серьезно, без сантиментов. Но - руки коротки. Кроме себя, рассчитывать не на кого. А в одиночку много не навоюешь. Тем более, сидючи здесь, в ГДР.

Как ни крутил Арцыбашев, как не изводил себя размышлениями, а выхода из сложившейся ситуации он не видел. Плюнуть и забыть. Тем более что интуиция подсказывала: Тохтамбашев мертв, а доллары сгорели.

Да и были ли они вообще, эти баксы? Ведь никто их не видел! А то, что Кемаля из-за них якобы отравили - не факт и не доказательство. Кемаль сам мог эту утку и запустить. Восток - дело тонкое…

Плюнуть и растереть… Хрен с ними, с деньгами! Легко пришли, легко и ушли.

Легко? Легко пришли?!

Нападение на караван не считается. Нападение на караван - операция боевая, и все потери, которые там понесли, боевые. Арцыбашев и сам от пули не прятался. Запросто мог погибнуть. Так что за лейтеху-картежника и солдат-срочников, которые не вернулись, на Арцыбашеве вины нет. Судьба их такая! И осведомитель-афганец не в счет. Сам, можно сказать, напросился.

А вот Студеный…

Да, собирался его ликвидировать. Да, строил планы! Но в ту ночь, когда пришел для разговора, хотел просто поговорить. Обсудить дальнейшие планы. Просто поговорить! И ничего больше!

Студеный его спровоцировал. Нализался, свинья, и выступать начал. Как понес! Как понес! Арцыбашев и так и эдак пытался пасть комбату заткнуть - бесполезно. Удивительно, что тупорылый Мамедов ничего не услышал, ор стоял - в Кабуле было слышно. Студеный будто целью задался довести Арцыбашева до греха.

Вот и довел.

Арцыбашев опомнился только после того, как выстрел уже прогремел. Будь возможность переиграть - стерпел бы все оскорбления. Пальцем бы комбата не тронул!

Чего уж теперь… Хорошо, что чисто все получилось. Много всяких сплетен ходило, но заподозрить Арцыбашева никто, кажется, не догадался. В конце концов разговоры утихли. Однако вполне возможно, гибель комбата инициировала ту проверку, за день до которой сгорели пакгаузы…

В дверь постучали. Арцыбашев спрятал фляжку и крикнул:

–  Войдите!

Зашел Николай. В руке белел лист бумаги.

–  Рапорт?
– Арцыбашев понимающе кивнул.
– Ну и правильно! Сам разорвешь или помочь?

На отрывном календаре чернела дата: 29 декабря 1988 года, четверг.

Глава третья

ТРИ КОЛЬЦА - ТРИ КОНЦА…

Лето 2002 года, Душанбе

Душанбе встретил нас высоким солнцем и нестерпимой жарой.

Еще на дальних рубежах, прокатываясь по непривычно безжизненным для глаза каменистым пространствам этого лунного пейзажа, поскрипывая колесами в плавных изгибах рельсового пути, вагон раскалился аж до самого "не могу терпеть".

Неряшливая, заспанная, задолбанная жизнью проводница открыла настежь обе двери тамбура. Держась за поручни, я высовывал лицо, подставляя его потоку набегавшего воздуха, но ветер был настолько горяч, что не холодил, а, наоборот, обжигал лоб и сушил гортань.

Курить даже и не хотелось.