Без семьи

— Пусть вор выйдет вон! — сказал Витали повелительным голосом, — и пусть он станет в угол; он останется без ужина.

Зербино тотчас же сошел с места и виновато пополз в угол, указанный хозяином. Он зарылся в куче сена. Мы его больше не видели, но слышали его жалобные, подавленные вздохи.

Затем Витали разделил сухой хлеб, и мы поужинали.

Я не был избалован матушкой Барберен, но перемена жизни казалась слишком суровой. С каким удовольствием грелся я, бывало, по вечерам у очага! Как тепло было лежать под простыней и одеялом, которое я натягивал на себя до самого носа. А теперь, страшно усталый, с пораненными ногами, в промокшем насквозь платье я дрожал от холода.

Было уже поздно, а я все еще не мог заснуть.

— Ты дрожишь, — сказал Витали, — тебе холодно?

— Немного.

Он развязал свой мешок.

— Сними с себя мокрое белье, надень вот эту сухую рубашку и куртку, затем заройся с головой в солому, ты согреешься и заснешь.

Я переменил белье, зарылся в солому, но согрелся не скоро. Долго я ворочался на своей постели, не засыпая.

«Неужели, — думал я, — мне предстоит подобная жизнь?

Ходить без отдыха под дождем, спать в гумне, дрожать от холода, питаться сухой коркой хлеба! И никого кругом, кто бы любил, кто бы пожалел меня!»

Печальные мысли угнетали меня. Глаза наполнились слезами. Вдруг я почувствовал на своем лице чье-то теплое дыхание. Я протянул руку и ощупал шелковистую шерсть Капи. Он тихо подошел ко мне, обнюхал меня и начал лизать мою руку. Тронутый этой лаской, я обнял его.

Он радостно завизжал, затем положил свою лапу в мою руку и не шевелился. Тогда я забыл и усталость, и огорчения. Я вздохнул свободнее: я больше не чувствовал себя одиноким, у меня нашелся друг.

ГЛАВА 5 Я делаюсь актером

Мы проснулись рано утром и сейчас же отправились в путь.

Дождь прошел, и утро было ясное и теплое.

Собаки радостно прыгали вокруг нас, а Капи часто становился на задние лапы, и, глядя на меня, громко лаял. Я понял, что Капи доказывает мне свою дружбу и только не может выразить ее словами.

Никогда в жизни я не бывал дальше нашей деревушки, а потому с огромным нетерпением ждал Усселя. Я думал о лавке сапожника и о том, купит ли мне Витали обещанные башмаки с пряжками.

Скоро показался и Уссель со своими старинными домами и башенками. Мы вошли в город и сейчас же отправились на рынок. Витали подошел к мрачной и закоптелой лавке. Здесь было выставлено всякое старье: ржавые ружья, кое-какое платье, лампы, железный лом, замки и ключи.

^{«Теперь мы во Франции, но я одел тебя итальянцем».}

Пришлось спуститься три ступеньки вниз и войти в темную, мрачную лавку.

Скоро на моих ногах очутились мягкие башмаки с пряжками, и я почувствовал большое облегчение.

Добрый хозяин, не довольствуясь этим; купил мне затем голубую бархатную куртку, шерстяные панталоны и войлочную шляпу. Правда, бархат был потерт, шляпа — поношена, но я был ослеплен роскошью моего нового наряда и потому не замечал его недостатков. На постоялом дворе Витали вынул ножницы из мешка и подрезал новые панталоны до колен. Я смотрел на него с удивлением.

— Ты не должен походить на других мальчиков, — сказал он. — Теперь мы во Франции, но я одел тебя итальянцем. Когда мы будем в Италии, я одену тебя французом. Я все-таки не переставал удивляться. — Мы комедианты, — объяснил Витали, — и наш вид должен возбуждать любопытство. Если мы будем одеваться, как все прочие люди, никто не обратит на нас внимания.

Мои чулки Витали перевязал красными тесемками, шляпу украсил лентами и букетом цветов.

Не знаю, что думали обо мне другие, глядя на мой наряд, но я находил себя великолепным. Того же мнения был, по-видимому, и мой друг Капи. Он разглядывал меня некоторое время и затем, вполне довольный моим видом, протянул мне лапу. Обезьяна стояла предо мной, смотрела, как я одевался, и передразнивала все мои движения; потом она, упершись руками в бока и закинув голову, делала вид, что смеется над моим нарядом. Хозяин прекратил нашу забаву.

— Пора приступать к работе, — сказал он, — завтра ярмарка в ближайшем селе, и мы дадим большое представление, в котором ты попробуешь сыграть небольшую роль. Я научу тебя, что делать в этом представлении. Тебе придется работать. И твоя работа будет состоять, прежде всего, в том, чтобы играть комедию.

— Но я не умею играть комедию! — воскликнул я с испугом.

— Я научу тебя. Тебя забавляет, что Капи ходит на задних лапках, а Дольче прыгает через веревку, но им пришлось немало для этого поучиться. И ты должен выучить свои роли. Приступим же к работе!

До настоящего времени я думал, что работать — это значит копать землю, колоть дрова, обтесывать камни. Я не понимал, что бывает еще другая работа.

— Наша комедия, — сказал Витали, — называется: «Слуга английского генерала». Дело вот в чем: у генерала был хороший слуга Капи. Но Капи состарился, и генерал хочет переменить слугу. Капи взялся доставить ему слугу, но не собаку, а маленького деревенского мальчика, которого зовут Рене.

— Как, меня?

— Да, тебя самого! Ты приезжаешь из деревни, чтобы наняться на службу к генералу, которого будет изображать Проказник.

— Но у обезьян не бывает слуг!

— В комедиях бывает. Представь себе, что ты в самом деле поступил на службу к барину, и тебе приказывают накрыть стол. А вот и стол! Подойди и накрой его!

На столе лежали тарелки, стакан, нож, вилка и скатерть.

— Как же мне накрыть стол?

Я стоял с опущенными руками, с открытым ртом, не зная, что делать. Мой хозяин захлопал в ладоши.

— Браво, — сказал он, — браво, великолепно! Ты прекрасно сыграл роль.

— Но я не знаю, что мне делать?

— Оттого-то и вышло так хорошо. Завтра ты сделаешь такое же лицо, и все будут смеяться.

Наше обучение продолжалось часа три. Витали заставлял меня и собак повторять одно и то же по десяти раз.

Я удивлялся терпению и кротости нашего хозяина. Витали ни разу не рассердился во время длительного представления.

— Начнем сначала, — говорил он строго, если что-нибудь не удавалось.

— Что же, сумеешь ты играть эту комедию? — спросил он меня по окончании представления.

— Не знаю.