Без семьи

На другой день я набил свои карманы деревянными буквами, вырезанными Витали из дощечки, и на каждой остановке заучивал их. Но складывать слова и читать оказалось довольно трудно и не давалось мне сразу.

Вместе со мной учился читать и Капи. Витали решил, что если собака запомнила цифры на часах, то, наверно, запомнит и буквы.

И вот Капи сделался моим товарищем по учению.

Во время учения буквы наши раскладывались на траве. И так Как Капи не умел говорить, то он лапой вытаскивал букву, которую называл учитель.

Сперва я делал более быстрые успехи, нежели он, но, если я быстро запоминал, то также быстро и забывал, тогда как Капи никогда не забывал того, что выучивал.

^{«И вот Капи сделался моим товарищем по учению».}

И поэтому, когда я был рассеян, мой учитель всегда говорил:

— Капи скорее выучится читать, нежели Рене.

Мне делалось обидно, и я напрягал все свое внимание, чтобы овладеть чтением. И в один прекрасный день, когда Капи умел только сложить из букв свое имя, я уже научился читать по книге.

— Теперь ты научился читать буквы, не хочешь ли научиться читать ноты?

На следующий день мой хозяин опять нарезал деревянные квадратики и вырезал на них ноты.

Затем снова начались уроки, и, признаться, более трудные, нежели уроки чтения. Не раз Витали, столь терпеливый с собаками, выходил из себя. Он поднимал руки к небу и опускал их, ударяя себя по коленям.

Обезьяна присутствовала на моих уроках, и так как она любила передразнивать все, что ей казалось забавным, то вслед за Витали и она поднимала руки к небу и опускала их, ударяя себя по коленям.

— Даже Проказник смеется над тобой, — говорил Витали.

После некоторых усилий я пропел песню, написанную Витали на клочке бумаги. В этот день он от радости потрепал меня по щеке и сказал, что если я подучусь, то из меня со временем выйдет великий певец. Я пользовался каждой остановкой, чтобы петь или читать по деревянным буквам.

Я многому научился у своего учителя.

Теперь я уже без труда совершал длинные переходы. Это оказалось очень полезным для моего здоровья. Я все время проводил на свежем воздухе, руки и ноги окрепли, легкие развились, лицо загорело. Я стал способен переносить без труда жар и холод, дождь и солнце, труд, лишения и усталость.

ГЛАВА 7 Бродячая жизнь

Мы скитались из города в город, из села в село. Если по пути встречали деревню, которая казалась не очень убогой, или небольшой городок, то приготовлялись к парадному шествию для привлечения внимания.

Я одевал собак, причесывал Дольче, наряжал Зербино, налеплял пластырь на глаз Капи, который изображал старого ворчуна, и, наконец, натягивал на обезьяну генеральское платье. Но обезьяна знала, что это предвещало работу, поэтому сопротивлялась, сколько могла и выделывала самые смешные прыжки, чтобы помешать мне одевать ее. Тогда я призывал на помощь Капи, и тот почти всегда приводил ее в повиновение.

Затем Витали брал свою дудку, расставлял нас в порядке, и мы направлялись к деревне.

В городах мы проводили иногда по нескольку дней подряд. По утрам у меня было свободное время. Я брал с собой Капи, — конечно, не наряженного в костюм комедианта, — и мы бродили по улицам.

Витали охотно отпускал меня на такие прогулки.

— В твои годы, — говорил он мне, — дети сидят обыкновенно в школах за книгами, перед тобой же открыта сама жизнь, поэтому смотри внимательно во все глаза и поучайся.

^{«Это — город Бордо, — сказал мне Витали».}

Однажды мы ночевали в бедной деревушке и пустились в путь рано утром, на заре. Долго шли мы по пыльной дороге, как вдруг перед нами открылось широкое необъятное пространство. И мы увидали перед собой громадный город. Черный дым стоял над городом в виде черной тучи. На реке и вдоль ее набережной стояли многочисленные суда с прямыми мачтами, парусами и разноцветными флагами, развевавшимися по ветру.

— Это — город Бордо, — сказал мне Витали.

Я безмолвно стоял и смотрел на все окружающее.

Но вскоре все мое внимание было поглощено двумя предметами: рекой и судами, покрывавшими ее. На реке происходило какое-то непонятное для меня движение.

— Теперь час прилива, — сказал Витали, заметя мое удивление, — одни суда возвращаются из дальних морских путешествий, другие уходят в море, а иные неподвижны и стоят на якоре. А вот и буксирные суда, окруженные облаками дыма…

Сколько новых слов для меня! Я забросал Витали разными вопросами, на которые он едва успевал отвечать.

Я уже говорил о том, что мы оставались в одном и том же городе не больше трех-четырех дней. После того, как мы представили: «Слугу английского генерала», «Секрет генерала», «Торжество правосудия», «Выздоровевшего больного», нам приходилось итти дальше.

Из Бордо мы двинулись по огромной равнине, которая тянется от Бордо до Пиренейских гор. Местность эта известна под названием «Ланды».

Мы шли уже целую неделю и не встречали по дороге ни лугов, ни виноградников, а лишь кривые кустарники и вереск. Дома попадались редко.

— Вот мы и в Ландах, — сказал Витали, — нам придется пройти 20–25 миль по пустынной местности.

Мы шли вперед, но, казалось, не двигались с места, потому что вид оставался неизменно один и тот же: повсюду вереск, мох и папоротник. Изредка попадались небольшие перелески, состоящие из сосен, ветки которых были срезаны до верхушек. Вдоль их коры были сделаны глубокие надрезы, и из них, на подобие слез, текла смола. Когда ветер проносился над этими изувеченными деревьями, они жалобно скрипели, как будто жаловались на свои увечья.

Витали сказал мне, что к вечеру мы дойдем до деревни, где остановимся на ночлег.

Наступил вечер, но не видно было никаких признаков деревни.

Я страшно устал, потому что мы шли почти без отдыха с самого утра. Широко раскрыв глаза, я вглядывался в даль, но передо мной расстилались только беспредельные ланды. Наступали сумерки.

Мой хозяин, несмотря на привычку к дальней дороге, страшно устал. Он присел у дороги, чтобы отдохнуть. А мне захотелось взойти на небольшой пригорок, чтобы увидеть, нет ли где-нибудь вдалеке огонька.