Билоны

Однако все произошедшее с ним моментом времени ранее, повторилось сызнова. Только теперь на него обрушился удар удвоенной силы, уже не оставляющий каких-либо реальных шансов Грифону на возможность обретения себя смертоносным добру орудием Дьявола и антимира. Его когти уже готовы были впиться в спины волхвов, от затылка до пят нарезая из них крапчатые кровью траурные кожаные ленты, умерщвленному им добру. Зверь Дьявола уже представлял себе, как он поволочет все это месиво к стопам НЕЧТО. Оно должно увидеть, что это он, никто из земных тварей, а именно он, посланец высшего разума антимира, сотворил подобное с добром. Ему, единственному оставшемуся в живых из стертых САМИМ навечно Грифонов, НЕЧТО и должно предъявить полный счет за содеянное, раскрыв свое естество, сущность и намерения. Другого хода развития своих и НЕЧТО действий Фош не предполагал, как не предполагал, что этот всплеск воображения его разума окажется последним.

Сила абсолютного добра не стала уничтожать разум, невесть каким образом воскрешенного гибрида льва и орла. ЕГО ВОЛЯ никогда бы не допустил, чтобы в план Создателя о невмешательстве ЕГО РАЗУМА в самостоятельную победу человека над злом были внесены коррективы из-за огрызнувшегося на СОБЫТИЕ сколка разума Дьявола. Удар зоны, полученный Фошем после второй попытки убить вестников БОГА, превратил его разум в аморфное вещество энергии зла. Здесь, на Земле, у границы СОБЫТИЯ оно оставалось по своей сущности неизменным, как всегда пульсирующим ненавистью к оставшимся с БОГОМ созданиям. Но из него было выбито свойство, определяющее активное существование разума — способность к какому-либо действию.Не только против сердца СОБЫТИЯ или, упорно не сдающей свои позиции в разуме человека простой формы добра, неоднократно битой и унижаемой злом, а вообще, к любому осмысленному действию во вред добру. К бродящим в разуме людей и будоражащим их души злу и порокам — пожалуйста, никаких ограничений на любые виды взаимодействия. В отношении же добра — нет!

Фош, словно надломленное стихией у самого основания и раскрылестившееся могучей кроной по земле исполинское дерево, лежал поперек дороги, приведшей его к месту СОБЫТИЯ, и беззвучно, сохраняя достоинство зла, стонал. Не от боли; ее он мог превозмочь, не выказывая ни хозяину, ни соратникам своей слабости. Стон из него вырвало бессилие перед силой, сломавшей не кого-нибудь, а сам «выбор всех» антимира. Силой, напавшей и поразившей часть сущности совершенного зла, не выказав при этом своего лица, оставшейся неведомой разуму посланника зла и сохранившей в тайне образ того, кого вестники БОГА назвали Спасителем. Он еще мог встать и, цепляясь за камни когтями, обломанными о твердыню невидимой силы, если не вновь атаковать цель, то хотя бы стоять перед ней, доказывая себе, ей и хозяину, что в нем еще живут воля и несгибаемый дух зла. Его внезапно пожухшие, от въевшейся в них слабости, крылья, минуту тому назад оттеняющие почерненным серебром могучие мышцы льва-орла, пока не утратили способность поднять тело ввысь, чтобы оттуда, с небес, камнем обрушиться на ускользающих от мести людей. Скрытая в нем физическая мощь, хотя и померкла от разящего удара добра, готова была вновь вырваться наружу, чтобы добиться мщения не только за свой, стертый Богом по вине людей, род, но и за позор, постигший Грифона у места СОБЫТИЯ.

Все это могло быть, не случись разуму Фоша обессилеть до уровня потери интереса к СОБЫТИЮ. На него пришелся главный удар силы, защищающей Спасителя. Он, а не тело Грифона, превратился из пылающего местью орудия уничтожения людей, навсегда отторгнувших от себя зло, в осколок разорвавшегося ядра. Никому не нужный, залепленный ржавчиной позора, потому что не попал в намеченную цель.

Удар силы абсолютного добра сковал разум Фоша отрешенностью от проблем человечества.

Ему стали не интересны люди, покидающие место, к которому совсем недавно столь рьяно стремилось все его естество. Он равнодушно посмотрел им вслед, затянутыми поволокой боли глазами. Обмякшая, потерявшая пружинную упругость шея заставила его обреченно боднуть головой гранитную глыбу, которая послужила ему трамплином в последней попытке достать местью вестников Бога. Впервые с момента, когда Дьявол забрал его в антимир, Грифон почувствовал тошнотворный запах собственной крови, сочащейся из рассеченного о глыбу лба. Это была осязаемая реальность, заменившая эфемерность неуязвимости Фоша от всего живого и неживого на Земле.

Тут же инстинкты подсказали ему, что не следует расстилать свою слабость там, где еще не решили, добить тебя или повременить, милостиво позволив зализать раны, с которыми придется существовать всю отпущенную — теперь он уже не знал кем — Дьяволом или НЕЧТО — жизнь. Он надеялся, что право решать — жить ему или нет, все же осталось за хозяином. Ему было понятно, что это решение сейчас зависит от того, насколько в нем — самом преданном великому изгою существе — сохранилось желание продолжить, начертанный Дьяволом, путь к цели. Придавив эмоции своей гордыни, он корил себя, что, оставаясь всего лишь зверем с подаренным разумом, сознательно решив взять все на себя, сошел с курса, проложенного властителем антимира и злого рока человеческих душ. Сошел и был бит как все несовершенное, слабое и безвольное, что есть в людях. В нем загорелось желание возвратиться обратно в укрытие, откуда его к месту СОБЫТИЯ иноходью погнала гордыня собственного разума. Там он рассчитывал отлежаться и, вытянув себя воспоминаниями прошлого из бездны отрешенности от окружающего мира, выпросить у хозяина возможность пройти к цели путем, начертанным его великим разумом. «Я еще вернусь сюда, чтобы рассчитаться», — неустанно бормотал Фош. Он уже начал догадываться, что следовало для этого сделать. Ему предстояло обратить разум в то состояние, в котором он находился до последнего соприкосновения с силой абсолютного добра.

Помочь ему в этом мог только Дьявол и тот, кого САМ отправил на Землю быть свидетелем всего, что произойдет с человечеством после прихода к нему Спасителя. Вернуть внятность разуму Фоша должен был не ЕГО ВОЛЯ, способный вмиг раздавить и также оживить, данной ему силой абсолютного добра, любой, кроме Дьявола, разум Вселенной, а человек, пришедший к людям от БОГА из неизвестного им прошлого. Именно он, оставленный Создателем в памяти Вселенной, появился на Земле как предтеча нынешнего человечества. Ему САМ и поручил принять участие в будущем «выбора всех» антимира. Поручил лучшему из существующих когда-либо людей. Одному ЕМУ известному — тринадцатому.

Он еще только показался на горизонте, восходящего над Землей солнца, а Фоша уже начало разворачивать в его сторону. Зверь-птица с удивлением для себя ощутил, что от идущего на него человека не исходит никакой, присущей отношению людей к дикому зверю, угрозы. Такое могло происходить только там, где безраздельно царствует родное ему зло. «Это не человек! Это мираж, в котором хозяин скрыл свою помощь моему разуму!» — не будучи всецело уверенным в своей правоте, попытался убедить себя Грифон. Ему стоило большого труда поднять голову в надежде увидеть на небе знаки поддержки антимира. Там, в пробегающем мимо Земли пространстве-времени, ничего, говорящего об озабоченности Дьявола судьбой своего посланника, Фош не увидел. Но он чувствовал своим звериным инстинктом, что знак есть, блуждает где-то рядом. И точно — с той же неожиданностью, как она их окутала, с глаз спала пелена боли. Казалось бы, навсегда подкошенные ударом силы лапы и ею же вывернутые из привычных костных ложбин суставы, ожили, позволив Грифону подняться. Наконец, он смог стряхнуть с себя, унижающую достоинство силы зла, зловонную пыль дороги, по которой каждое утро, веками, люди гоняли скот на близлежащие пастбища.

Распрямив грудь воздухом, начинающего свой разбег дня, Фош снова обратил свое внимание на человека, который, несомненно, видел, скрытое для всех остальных людей невидимостью, естество дьявольского зверя. Не только видел возрождающуюся в нем плоть, но и представлял себе, что творится с его разумом. Видеть и понимать друг друга могли только жители антимира. Это зверь-птица знал. К его сознанию тут же подлетела радость, что помощь пришла в тот момент, как только он подумал о ней. «Хозяин не бросил меня. Он прислал свою силу, которая поможет мне восстановить смертельно раненный разум. С ней я вернусь к месту СОБЫТИЯ. Другим, верным путем, предназначенным для тех, кто никогда не проигрывает. Вернусь, чтобы победить, вымазав смытым с себя позором, то, что превратило меня в посмешище моего мира», — взбодрил себя очертаниями перспектив Грифон, почувствовав как встрепенувшийся, а значит, все-таки живой разум выскабливает пролом в своей отрешенности от реального мира.

К Фошу полностью вернулась острота зрения. Боль исчезла, оставив место ощущению счастья, что он живет, что он нужен, не забыт и не выброшен из антимира, как отработанная порода экспериментального зла. В нем снова зарделось стремление к действию. Зверь-птицу непреодолимо повлекло к неторопливо надвигающемуся на него предмету, — то ли человеку, то ли его миражу — в котором, как он решил для себя, Дьявол упаковал, направленную своему посланнику, помощь.

Предмет, словно сдавшийся путам усталости от томящего марева пилигрим, был туго окутан светом. Сразу разобрать, что это было конкретно, Грифону не удалось. Слишком ярко сияли, пронизывающие его насквозь, лучи. Да и проходили они через него как-то странно, необычно для стандартного угла падения света на Землю. По отношению к нему, они скользили в совершенно другой плоскости и, что больше всего напрягло разум Фоша, не имели волновой природы и дискретности!!! Это означало, что у них не было источника импульса света, находящегося во Вселенной! Более того, по мере приближения к месту СОБЫТИЯ, их яркость возрастала. Лучи, ко всему прочему, не были бесконечными. Их окаймлял, скрученный из них контур, свет от которого был еще ярче. Цветом и структурой он походил на зубцы короны протуберанцев, скользящих по округлости темноты, которой Луна — назначенный Создателем вечный спутник Земли — периодически шаловливо прикрывала Солнце от изумленного взора людей. Контур двигался. Грифону не надо было гадать — куда. Он двигался прямо на него.

Фош попытался мощными прыжками сократить расстояние, отделяющее его от помощи хозяина. Ему хотелось как можно быстрее забраться в эти лучи, дать им проникнуть в каждую клетку его тела, отфильтровать через них разум, плотно сжатый наростом безысходности, постигшей его участи. Но сил еще было недостаточно. Их хватало только на то, чтобы, осторожно перебирая лапами и спрямляя поднимаемые крылья для удержания равновесия, пошатываясь от окончательно не покинувшей его слабости, застолбить себя, подобно Сфинксу, на месте, где к нему начало возвращаться желание жить ради величия Дьявола и, безусловно, мести добру.

Не найдя в себе силы двигаться с той уверенностью, которая не покидала его с самого рождения, Грифон, всем телом подавшись вперед, начал пристально всматриваться вдаль. На глазах уже не было пелены боли. Она исчезла с них так же неожиданно, как и ослепила. Однако смотреть во всю широту округлости своих хищных глазниц на сияние, приближающегося к нему предмета, зверь Дьявола был не в состоянии. Слишком много было света, режущего не столько его глаза, сколько разум, рвущийся к пришедшей помощи. Ему пришлось сощуриться до ломоты век, чтобы максимально четко сфокусировать образ предмета, который одновременно двигался по земле и плыл по небу. Наконец, он увидел то, что было на самом деле, к чему так стремился его разум.