Благодать

Он обратил внимание на татуировку парня: радарная установка – А что? Похоже. Так себе татушка, - в венке странной растительности. Что ж, если припадочный и впрямь служил на установке, так похожей на радарную, то вполне мог облучиться, или что-то в этом роде, вот приступы и случаются. Бывает.

— Позвольте полюбопытствовать, — раздалось за его спиной медленно, старательно, будто все усилия говорившего были направлены на то, чтоб не сбиться, — что это вы тут делаете и по какому такому праву ломаете ведомственное имущество?

Он медленно обернулся. В дверях, подбоченясь, стояла маленькая такая, пухленькая тетка с крашеными чернильно волосами, уложенными в каре, похожее на солдатскую каску. Маленькие карие глаза-буравчики на бледном пухленьком личике метали молнии почти осязаемо жгучие.

— Ему плохо стало, — сказал Иван, испытывая раздражение от того, что услышал в своем голосе оправдательные нотки.

— Да ну, а ты врач, надо думать? — спросила она.

— Нет, — ответил Иван, и захотел раствориться в воздухе. Тетка шагнула в комнату, и Иван попытался ее обойти.

— Куда это мы собрались? — она положила ладошку ему на плечо, и хоть для этого едва не на цыпочки встала, Иван все же сел на разболтанный венский стул, ощущая раздражение в месте прикосновения ее ладошки, как от крапивного листа. Бог ее знает, что она подумала.

— Никуда, — перешел он в наступление. — А дверь вашу поганую и вышибать не пришлось бы, если бы вы иногда прислушивались, что творится вы этом клоповнике, а не точили лясы неизвестно с кем.

— Что? — ее бровки изумленными полукружьями поползли вверх, кроваво-красные пухлые губы задрожали оскорблено. — Да что ты себе позволяешь? Да я щас милицию… То есть, полицию, прости, Господи…

— Вызывай кого хочешь, лахудра, плевать. Только менты тебе не помогут.

— Это еще почему? — она нависла над ним своими грудями, будто собиралась придушить ими.

— Догадайся с трех раз, идиотка, — Иван откинулся назад, едва не свалившись вместе со стулом.

— Так кто за дверь заплатит? — ее глазки бегали, будто она пыталась сообразить, что еще разбито в номере и, не находя ничего, вновь шныряла взглядом по скудному убранству.

— Заплачу я, заплачу, только не ори, как полоумная.

— Она теперь тыщи три стоит, или четыре, — сказала она тоном едва не застенчивым, и улыбнулась робко, униженно.

Вставая, он отодвинул ее:

— За бабками схожу.

Вернувшись из своего номера он, поддавшись порыву, свернул пятитысячную купюру в трубочку и, оттянув пальцем платье на груди окоченевшей от такого хамства администраторши, сунул рулончик ей за пазуху. Женщина зарделась. Какие мы недотроги, подумал он.

Они перенесли-перетащили тело этажом ниже, и Валентина Дмитриевна – как она представилась позже, став еще через некоторое время и вовсе Валюшкой, - принялась тыкать наманикюренным пальчиком в кнопки телефонного аппарата на своем столе. Иван сидел в кресле напротив и цедил ледяное пиво, сосредоточенно размышляя, сколько Валентине Дмитриевне годков и, если не так много, как представлялось при первом взгляде, и уж коль сложится поразвлечься, не удастся ли вернуть хоть часть суммы, отданной за дверь. Ошарашенный направлением собственных мыслей, он с подозрением поглядел на запотевшую бутылку, потом перевел взгляд на администраторшу, ощущая, как дураковатая ухмылка растягивает его рот до ушей. Валентина Дмитриевна сказала что-то вроде того, что доктор, мол, едет. Иван сообщению не обрадовался и даже насупился, спьяну решив, что проявившая прозорливость администраторша таким образом его отшивает.

— Это понимать как «выметайся»? – спросил угрюмо.

— Ой, мамочки, да не то ж я имела в виду…

— Просвети, что ли.

— Ой, Боже ж мой! И смех и грех с этими городскими! – запричитала, затараторила. — Ну, и что теперь для тебя сделать? Сплясать, может?

— Минет могёшь? — с задором спросил он, с трудом отрывая взгляд от этикетки бутылки и пытаясь сконцентрировать его на все время пытающегося выпасть из фокуса лице женщины.

— Да я ж для тебя… — и застыла с раззявленным ртом.

— Ладно, проехали, — сказал он успокоительным тоном, обращаясь к бутылке и изумившись, когда та, как-то оплывая в его руках, ответила голосом администраторши:

— Как захочешь.

— Ну, так я пошел, а ты заходи, как соизволишь. Ох, правда, пошел, чего-то мне не того… А ты заходи.

— Ага, — уверила она его.

5

Это было, как в страшном сне, когда вроде, просыпаешься и обнаруживаешь, что реальность стократ хуже, а потом, вернувшись в действительность уже по-настоящему, расслабляешься, недоуменно хмыкая.

Он просыпался и просыпался, не вопя лишь оттого, что понимал: сон это, сон, просто очередной сон. И в каждом пробуждении обнаруживал на себе яростно, ожесточенно скачущую Валюшку – администраторшу. Он силился припомнить, чего такого наговорил ей, что она вот так вот без зазрения совести пользует его. И что за пивом она его угостила, что отрубился, едва добравшись до номера? Было не то чтобы неприятно – скорее неловко и дико. Неловко оттого, что окосел с одной бутылки и дико – ну, на нем всё-таки скакала всадница внешности, далекой от его романтических грез. Где-то во сне шестом-седьмом Валюшка скакала всё с тем же ожесточенным упорством, и её потное лицо было перекошено азартом кавалериста, настигающего врага. Ну всё, Валюшка, хорошего понемножку… Он поднял руку ко рту с тем, чтобы, укусив собственную плоть, вырваться из мира сновидений в страну, в которой ты еще не докатился до того, чтобы тебе затрахивали разжиревшие нимфоманки. Глаза Валюшки вдруг обрели осмысленное, перепуганное выражение, и Иван, злорадно ухмыльнувшись, вонзил зубы в мякоть между большим и указательным пальцами левой руки.

Жуткая боль жгутом хлестнула до самого плеча, но тяжесть внизу живота не исчезла. Скачки прекратились – что да, то да. Но Валюшка всё так же восседала на нем, и капельки пота катились по колобково тучному телу, как роса по поверхности тыквы. Иван с силой зажмурил глаза, уверяя себя, что ему просто померещилось, а тяжесть на нем – кусок обрушившегося потолка, ну, или что-то в этом роде. Надо же, подумал он, ещё чуть – и прям по голове. Встряхнув ею, он разлепил веки.

Она хлопала глазами, дыхание ее было частым, как у запыхавшейся борзой – невероятно тучной, - и, приглядевшись, Иван увидел, что пот в складках ее тела кое-где взбился в пену. Он потрясенно застонал, и истолковавшая значение испущенного им звука по-своему, Валюшка горделиво так выпятила подбородок: я, мол, еще и не такое могу. Потом склонилась над ним и принялась тереться об него огромными грудями с сосками в розовых кружках размером с чайные блюдца. Прикосновение оказалось болезненным, кожа на его груди саднила, и Иван подумал, что всё так плохо здесь, то что же осталось от… Он издал слабый, задохшийся всхлип, попытался выскользнуть из-под Валюшки, чувствуя себя попавшим под обвал спелеологом.

— Головонька болит, родненький? — пропела Валюшка и неграциозно вспорхнула – ее груди взметнулись и опали, как крылья тучной бабочки.

— Душа у меня болит, дура, — пропищал он банальное, но уместное. — И еще кое-что.

— Заладил, тоже мне: дура да дура, — незлобливо, но заигрывающее обиженно проворковала она. — И это после всего, что между нами произошло, — она закатила глазки и восхищенно цокнула. А Иван от этого звука вздрогнул.

— То ж по пьяни, — пролепетал он, ловя себя на том, что оправдывается вместо того, чтоб просто дать ей пендаля. — Клофелинщица херова.

— Рассказывай! — недоверчиво и снисходительно усомнилась она. — А пивко у нас забористое.

— Да пошла ты! — он уткнулся носом во влажную от пота подушку.

— И ты такой же подлец, как все, — сказала она заторможено, и медленно натянула халатик, так медленно, словно давала ему шанс одуматься. Шансом не воспользовался; тогда Валетина Дмитриевна склонилась к его уху и прошипела: — А твой дружок припадочный в шесть часов съехал.

— Что? — он вскочил, едва не опрокинув администраторшу, и заметался по комнате, подбирая шмотки и цедя сквозь стиснутые зубы ругательства.