Благодать

Он развернул журнал и принялся писать. Почерк его был ровным и аккуратным, и Бенедикт мнил себе, что вполне мог служить писарем где-нибудь при штабе, а не загибаться в Елани, откуда выберется ли – еще вопрос.

В последнее время зародилась надежда: месяца четыре назад он невольно подслушал длинную речь Первого, надиктовывавшего на магнитофонную ленту монолог уставшего от ответственности человека.

Бенедикт встряхнул головой, отбрасывая мешающие сосредоточиться мысли, и принялся методично вписывать в клеточки цифры.

…первыйпервыйпервыйперперпервыйпер…

Он в недоумении воззрился на страницу, а в мозгу билась, бухала о стенки черепа мысль: противогаз, противогаз не герметичен.

Прутья у его ног зашевелились, и Бенедикт, истошно заорав, отчего маска противогаза вздулась и едва, казалось не лопнула, пока выпускной клапан сбрасывал давление, пулей вылетел из клетки, захлопывая дверь и шарахая по засову, связанному с замком. Бессознательным движением стянул с головы противогаз и глубоко вдохнул почти видимо колышущийся смрад. Перед его глазами замерцали огромные световые пятна, хороводом покрутились и вдруг соединились в четкую картинку. Ага, значит, еще не поздно. Мгновением позже он натянул противогаз и глубоко вдохнул – смрад отшибло, но на нёбе оставался гадкий привкус, вызывавший желание отплевываться, пока слюна не кончится.

— Сука, — выдавил он из онемевшей глотки. — А для кого ящик фурычит? – повысил он голос и уставился сквозь решетку в двери на клетку.

«Прутья» перекатывались, гнулись, изменяли цвет и нагромождались друг на друга абсурдной мешаниной конечностей навроде человеческих, расплывающихся перемешивающимися цветами и словно текущими переменчивостью форм. То там, то здесь вспыхивали бирюзовые дуги разрядов, кружась вокруг неустойчивых образований и устремляясь в другое место, как только форма застывала в отвратительного вида стабильности. Образовавшаяся в мельтешении разрядов жуть распалась на два куска, тут же потекшие, словно плавившиеся. Потом лужи радужной грязи слились в одну и явили пень, поросший густым темным мхом, по которому ползали белесые то ли черви, то ли личинки размером с авторучку. Они сбились в стайку, похожую на порцию переваренной вермишели, и эта порция вдруг осела, будто мгновенно разложившись в коричневатую слизь с черными вкраплениями с маковое зерно. Слизь, свернувшись сухим лоскутом, пыхнула – в воздух взвилась взвесь пыльцы. Облачко осело в бороздах коры, и мгновение спустя оттуда полезли скользкие на вид, сморщенные шляпки грибов. С чавканьем выпрастывались из коры пористые, как мочалка, ножки. Всё. Ну, так и запишем: проявление номер один. Не хватало только глаза. Бенедикт разглядел залепленное матовой пленкой дупло и решил, что существо дремлет. Пленка с чавкающим звуком лопнула – глаз раскрылся.

Существо окрестили Лешим, и у Бенедикта не было оснований утверждать, что напрасно. Разительно отличавшийся от сказочного, но вполне способный заплутать путника, а то и вовсе сожрать с потрохами, коль тому не посчастливится и он окажется поблизости во время эволюции существа в что-нибудь покруче пня.

У благодатненцев, ну, жителей того сельца, откуда привозили мед и изредка – свиней да бычков, были свои методы предохранения от излишне пристального внимания лесных обитателей, но методы были настолько гнусны, что ни рядовые охранения, ни ловчие, ни Викторы, ни Николаи, ни сам Первый даже под страхом того же трибунала не согласились бы к ним прибегнуть. Наверное, это было и хорошо, поскольку Николаи довольно быстро изобрели белладоннитовые шнуры, названные так в честь травки, процентная доля которой в смеси, составлявшей материал шнуров, была ничтожна и являлась, скорее, таким оттенком вкуса, чем важной составляющей.

Бенедикт провел пальцем в резиновой перчатке по бугру шнура, выступающего на маске противогаза:

— Ну что, сука, слабо?

Леший мелко задрожал и застыл. Глаз помутнел, и Бенедикт добросовестно запротоколировал этот факт, поставив в клеточке под цифрой «2» галочку. задумавшись, он черкнул рядом восклицательный знак – существо впало в дрему как-то неожиданно, так что пусть с этим Николаи разберутся.

2

— …скоро ты там? — Алена распахнула дверь без церемоний вроде стука или хотя бы предваряющего её явление покашливания. Бенедикт, не смотря на десять лет брака с мегерой, всё еще вздрагивал, стоило ей вот так ворваться.

— Если забыла, — процедил он раздраженно, не поднимая головы, — сортир дверью дальше, так что милая, тебе не придется вставлять в задницу пробку – толчок свободен.

— Ты чем тут занимаешься? — спросила она, проигнорировав его реплику.

— Мастурбирую, как обычно. То есть – пытаюсь, — сказал, опустив глаза долу.

— Ох, договоришься ты у меня… — пропела почти ласково, и осеклась. — Это что такое? — завизжала, и Бенедикт здорово напрягся.

Никаких сомнений – она заметила, что он посбивал эбонитовые верньеры. Она-то тогда почти в отключке была, потрясенная видом черной мглы, а он и не стремился привести её в чувство, ошарашенный нежданным срабатыванием Манка и страхом потерять супругу, суку, конечно, но суку любимую. Пальцы тьмы почти коснулись ее, а она все же, хоть и ведьма во всех смыслах, сварганить белладоннит не в состоянии. Методы, понимаешь, устарели.

Алена протиснулась в комнатушку, зависнув над Бенедиктом в хищной позе, и заняла почти всё свободное пространство. Она опустила ладони на плечи супруга – тот содрогнулся и почувствовал слезы на щеках. Сейчас последует наказание, а он и сопротивляться не в силах, да и боль, превысив порог, казалось бы, физической терпимости, переходила в ослепительное чувство сплошной агонии, где-то уже за пределами чувственного восприятия, и становилась желанной. Поделом ему. Или на счастье, как ценителю мало кому доступных удовольствий. Он добивался Алёниного внимания два года почти, и за это время масса хорошеньких женщин пыталась закрутить с ним, а ему надо было, видите ли, любовь не тривиальную. Вот какая она, колдовская – сплошное мучение, вспыхивающее лишь изредка оргазмами истинного страдания. Оттого и импотентом стал, хоть жена и говорила, что не виновата. Ну да, его «агрегат» сбоил и раньше…

— Вот-вот, — подтвердила Алена правильность хода его мысли. — Был бы ты мужиком не только по причине наличия стручка, ничего б с тобой не сталось, а теперь терпи, я тебя замуж не зазывала. Сам напросился.

— Не замуж, а жениться, — поправил он робко.

Она с силой свела пальцы на его ключицах, и сознание Бенедикта захлестнула серая волна боли. Пот стекал по Алёниному лицу, смывая макияж и являя полоски обнажавшейся прыщавой кожи. Капля пота, разбухшая, набрякшая косметикой, повисла на кончике носа. Сорвавшись, капля упала на лоб Бенедикта, и он даже сквозь толщу боли смог ощутить, как череп словно пронзает струйка лавы.

Алёна резко оторвала руки от плечей супруга – ткань его рубашки на месте, где лежали её ладони, тлела. Алена поплевала на ладошки. Слюна заскворчала, как масло на раскаленной сковороде. Пожав плечами, Алёна притушила дымящиеся пятна полой халата. Чего не сделаешь ради любимого мужа.

Она выбралась из комнатушки и вздохнула полной грудью, как выкарабкавшийся из затхлого кубрика матрос – свежий соленый ветер. Она испытывала прилив сил и сумасшедшее воодушевление. Энергия так и хлестала из неё. Женщина бросила взгляд внутрь комнатушки — Бенька всё сидел на своей хромой табуретке. Из видимого Алене правого уха стекал ручеек крови. Кровь покидала ушную раковину толчками. Знать, живой, удовлетворенно заметила Алёнушка.

Она прикрыла дверь; и выражение заботы на лице, и осторожность, с которой она это сделала, всем бы напоминали поведение супруги, понимающей важность работы половинки и оставлявшей его наедине со своими размышлениями, если бы не то обстоятельство, что она закрыла дверь на щеколду. Алёнушка двинулась в кухню, напевая не про кочегаров и не плотников. Как бы не ерепенился Бенька, кто, как не она, лечит его отварчиками да примочками? Ей как-то не приходило в голову, что отварчики да примочки идут в дело только после очередного ее Бенедикту взыскания.

Пару минут спустя в кастрюльках весело булькало, и вытяжка над плитой уносила в трубу зеленоватый пар. Потушив через какое-то время конфорки, Алёна сцедила жидкость из одной кастрюльки, в другую всыпала щепоть белого порошка, тщательно размешала и, попробовав с ложки кончиком языка, гадливо сморщилась. Выбрав из первой кастрюльки разваренные листья, отжала их, мелко нашинковала на разделочной доске и сгребла «салат» ножом во вторую посудину. Поболтала деревянной ложкой, принюхалась, и улыбнулась самодовольно. Она укутала кастрюльку приспособленным для этих целей старым ватным одеялом, вытащила из микроволновки тарелку с остывшей куриной ногой, отрезала ломоть «бородинского» и направилась в спальню.