Благодать

Становится оживленно, подумала Люба, становясь в хвост короткой очереди из Маши с Шуриком, первыми явившихся на место происшествия и настолько зрелищем захваченных, что и утра доброго пожелать не соизволили. Хотя, какое оно, к чертям, доброе.

Борис лежал на ворохе сумок, под старым пыльным то ли пальто, то ли пиджаком, и казался мертвым – лицо серое и покрыто бледно бурыми и блекло лиловыми пятнами, руки скрещены на груди, и для полного сходства с покойником не хватало только зажатой в окоченевших пальцах свечки.

Маша присела на корточки и положила сведенные вместе указательный и средний пальцы на сонную артерию толстяка.

— Похоже, спит, — проговорила она с возмущением и удивлением, и вскинула в направлении кампании взгляд бледно голубых – в этот час – глаз.

— Не может быть, — сказал Вадим и поморщился досадливо.

— Сам пощупай, — Маша поднялась, полы ее халатика скользнули в стороны.

— Так это мы запросто, — просипел Вадим, щупая пульс и осовело пялясь на Машину наготу. Она резким движением запахнула халат, и Вадим невольно втянул носом аромат ее тела. — Хоть он, конечно, и не телка, — добавил Вадим разочарованно.

— Хоть вымя и наличествует, — проговорил Шурик и широко зевнул. Потом поправил очки и свел глаза к переносице, будто желая убедиться, что нос на месте.

— Не умничай! — вскрикнула Маша зло, и Шурик попятился.

— Может, растолкать попытаемся? — предложила Люба, наблюдая за Вадимом, взгляд которого то и дело соскальзывал к Машкиному халату. — Нашатырь есть. В сумке, что под ним, в черной с желтым.

— А кто его, борова, поднимет? — Спросил Вадим так, для проформы - кажется, ответ он знал.

— Мы его и вчетвером-то не сдвинем, — с сомнением проговорил Шурик и вновь, устроив оправу на переносице, принялся изучать кончик собственного носа через оптику очков. Тромбануть ему шнобель, чтоб не зря хоть глаза ломал? – размышлял Вадим. И не выдержал:

— Слышь, я их к твоей башке гвоздями приколочу! — взбеленился он. Да справится он с этой тушей и сам, только пусть этот задрот очкастый перестанет глаза ломать. Конечно, справится. Смущал не вес, а эти пятна на заплывшей жиром роже. Аллергия у Вадьки на покойников. В армейке еще приобрел.

Он застыл с перекошенным в ярости ртом. В какой, к херам, армии? Если ты там и наблюдал покойников, так разве что в виде тараканов да расчлененки куриной тушки в супе. Понятно, но тогда откуда эти картинки, будто взрывающиеся в мозгу, такие открытки из странного морга: груды тел, пересыпанных колючими ломкими стеблями? И откуда этот прокуренный сиплый голос: «Аккуратнее, осторожнее говорю, сучьи выродки, или вообще никакого сочувствия и почтения в ваших гнилых душонках не осталось?..»

— Вадь, включись, не хватало нам еще одного припад… — Маша запнулась и бросила быстрый взгляд на Любу.

У той сердце глухо, мощно забухало, будто пытаясь проломить грудную клетку. Что ж, знать, они славно спелись, коль рыжая сучка в курсе Вадимовых заскоков. Ну вот, теперь выясняется, что он псих неуравновешенный настолько, что может и в прострацию впасть. Прекрасно. Что ж, достойная личность на право претендовать быть мужем. Дура, да он и не претендовал как-то.

— Вадик, подними мальчонку, — попросила Люба, и на миг прильнула к нему всем телом. Тот воодушевился – по крайней мере, это тупое выражение с лица исчезло, - она отлипла. Хорошего понемножку.

Вадим набрал полную грудь воздуха, и…

…Борис проснулся. Похлопал веками, повращал глазами, соображая, где это он находится и что эти рожи пялятся на него с пугающей пытливостью юннатов.

— Кто ночью по коридору бродил? — был первый его вопрос.

Четыре пары глаз округлились.

— Может, звуки такие, странные, кто слышал? — задал второй.

Четыре пары плечей дружно поднялись и поникли, четыре головы отрицательно качнулись.

— Ну, ты даешь, — сказал Вадька то ли осуждающе, то ли восхищенно, стоя все еще в скрюченной позе и не распрямляясь из соображений чисто практических: а ну, как боров снова отключится?

— А что такого произошло? Я что, во сне кричал? — спросил Борька. Водилась за ним сия причуда, и за это не раз глупо попрекала мать, с которой проживал в однокомнатной квартирке. С месяц назад скулёж начался, вместе с заметными преобразованиями во внешности мамы. Квартирка вдруг настолько тесной, что родительница попросила великовозрастного дитятю подыскать другое место жительства и оставить, наконец, старую больную женщину в покое.

— Да нет, просто думали, помер ты, вот и всё, — сказал Вадим, распрямляясь – спина в будто просительной позе затекла. Лицо парня на миг скривилось в болезненной гримасе.

— Почти так и произошло, — Борис вздохнул.

— Давайте пожрем, что ли, — сказал Вадим, не испытывая при этом голода. Надо ж хоть чем-то заняться. Он похлопал себя по животу.

— Да. Борь, раз уж ты жив, хватит валяться, поднимайся и вместе с пацанами дуй за водой. Там, в конце двора, колодец должен быть, — сказала Маша.

— А откуда ты знаешь? — спросил Борис недовольно, с кряхтением борясь с сумками, как с толстой периной, и пытаясь подняться. Конечно, не иначе, Маша по дому шаталась и напугала его до полусмерти, а то откуда бы ей вдруг стало известно о том колодце. Странно только, что он не заметил, как она выходила из дома. Впрочем, он был слишком поглощен сначала борьбой с диваном, потом - сооружением постели, а после – изводя себя пустыми страхами.

— Затрудняюсь ответить, — сказала Маша. — А если рассуждать логически: где ему быть-то еще, колодцу?

— Ну да, конечно, — рассеянно сказал Вадим.

Маша при всем желании не смогла бы объяснить, откуда в ее голове появились картографические подробности не только папашкиного двора, но и вообще села и его окрестностей. Она просто проснулась с этим знанием, и теперь ломала голову, такая ли уж это чушь все эти россказни о генетической памяти. Наверняка нет, поскольку она знала так же и то, что помимо колодца ребята обнаружат еще и баньку с бревенчатым бассейном, и на трубу баньки будет надет глиняный прогоревший горшок, и это так же верно, как и то, что во дворе стоит сарай, а её саму зовут Машей. Хотя она и здорово удивилась, и испытала даже прилив возмущения, когда проснулась от поднятого Вадькой шума и разбудила Шурика, а тот, ухмыльнувшись, поприветствовал её: «Доброе утро, Машунь».

Вадька ощутил укол ревности первооткрывателя, на находку которого зарится еще один претендент. Он-то собирался сюрприз всем сделать, проводив к колодцу. Сам-то он успел насмотреться, когда выскочил во двор в поисках сортира и рванул в огород, полагая, что заветное строеньице окажется именно там. Однако не обнаружил. Зато и колодец нашел, и баньку. Колодец украшала дивная резная статуя. Он поторопился в дом, чтобы поскорее выволочь Сашку с Борькой проверить, такое же воздействие окажет она на них или нет. А в доме был прикинувшийся трупом толстяк, которого он по первоначалу и не заметил, и Вадька напрочь забыл о колодце, потрясенный чем-то похожим на предзнание: не к добру на новоселье труп, знаете ли. Теперь же, при Машиных словах все вспомнил и вновь ощутил скотское вожделение. Скульптура произвела на него дикое, неожиданное впечатление, и уж раз им придется идти за водой, он не намерен задерживаться, и горит желанием посмотреть на пацанов, когда они увидят ту деревянную бабу, вырезанную скорее с любовью, чем с мастерством, и оттого настолько реалистично выполненную, что казалась она заколдованной деревенской девкой, переступившей по дурости дорогу местной колдунье.