Боги слепнут

– Куда же ты! – кричала она.

Но он ее не слышал. Она брела в тумане, как в воде. Туман густел, цеплялся клочьями за одежду, за волосы, хватал липкими влажными щупальцами за руки.

– Элий!

Она была уже рядом. Уже почти полностью в тумане. Студенистая зелень доходила до шеи, и медленно поднималась выше. Сейчас туман захлестнет ее, и Летиция утонет. Останется здесь навсегда вместе с другими. Ужас гнал ее назад! Назад немедленно! Спасайся! Из этого тумана нет выхода. Только тьма, только смерть. Она подпрыгнула и выплыла из тумана. Вспомнила, что может летать, и полетела. Догнала призрак, коснулась плеча. Он обернулся. Она не ошиблась! Это был Элий! Она обвила руками его шею, приникла к губам, губы были бестелесны. И все она почувствовала, как он отвечает на ее поцелуй.

– Летиция, ты здесь? Ты умерла?

– Нет, нет, я жива. И я пришла, чтобы позвать тебя назад.

– Это невозможно.

– Возможно. Ты мне нужен! Вернись!

– Здесь тихо. Покойно. И здесь нет боли. Зачем мне возвращаться?

– Здесь нет меня. И Постума. И Рима тоже нет.

Он вздрогнул. Она так и не поняла, какое из трех слов заставило его вздрогнуть.

Ибо руки ее разомкнулись, непреодолимая сила потянула назад, прочь от Элия. И поле, затянутое зеленым туманом, сделалось недостижимо далеко.

Она очнулась и поняла, что видит. Небо за окном светлело. В палате горел ночник, и трое медиков, обряженные в зеленое, суетились вокруг ее кровати. Она отнеслась к возвращению зрения почти безразлично. Была уверена, что умирает.

– Не надо погребальных обрядов, – шептала Летиция. – Бросьте мое тело в море. Иначе моя душа переправится в ладье Харона, а душа Элия останется на этом берегу. Мы разлучимся на сто лет. А я этого не вынесу. А так мы будем вместе. Сто лет вместе…

– Ты не умрешь, – сказал один из медиков и, несмотря на маску, Летиция поняла, что тот улыбается. – Нашли нужный антибиотик. Опухоль начала спадать. И ты видишь.

– Я вижу, – согласилась Летиция. – Но зачем? И где та девушка, что дежурила ночью? – Летиция вспомнила о тени, несущейся следом в наполненном серными испарениями коридоре. – Где она?

Медики переглянулись.

– Она ушла, – после паузы сказал кто-то из этих троих.

II

Гимп был одет в черную тунику, как и они. Он шагал, вплотную прижимаясь плечом к плечу соседа, и кто-то так же давил на его плечо. Они шагали в ногу. Гимп постоянно сбивался. Слева него был человек. Справа – гений. Наверное, невозможно шагать в ногу, если ты слеп.

Гюн шел впереди. Они шагали колонной по четыре в ряд. Печатали шаг. И от этого печатанья в голове у Гимпа будто стучал барабан.

– Разойтись! – приказал Гюн.

Подчиненные разбежались мгновенно. Один Гимп застыл посреди форума. Он не видел, как один из парней поливал из канистры бензином стену базилики. К первому подскочил второй. Тоже с канистрой. Охраны не было. Вообще никого. Только черные тени суетились вокруг. Мраморные статуи в двухэтажной аркаде смотрели на черных демонов нарисованными глазами.

– Пусть исполняются желания! – кричал какой-то юнец. – Да здравствуют исполнители!

Гимп уловил запах бензина.

– Что они делают? – спросил с тревогой.

Гюн подошел.

– Обливают горючим базилику, а потом подожгут, – ответил охотно.

– Зачем?!

– Они исполняют желания. Их об этом попросили.

– Какие желания! Что ты мелешь? Кто мог попросить такое?

– Люди. Очень часто желают огня и пожара. Я сам удивляюсь, до чего часто!

– Раньше желали другое. Просили здоровья для больных детей, возвращали мужей с войны, спасали пропавших без вести.

– Ты глуп, Гимп. Отныне у нас свобода желаний. Как и свобода слова. Они всегда хотели этого – пожаров, убийств, насилия. Но цензоры и боги сдерживали их порывы. А мы находились в услужении, и сами ничего не решали. Теперь все изменилось. Мы потеряли свое место, но мы и нашли его вновь. Теперь люди хотят того, чего хотели с самого начала, без указки сверху. И мы – вот что интересно – желаем того же самого! И исполняем с восторгом. Изведал ли ты это счастье – исполнять с восторгом? Выше него нет ничего. Поверь.

– Не желаю! – воскликнул Гимп. – Останови их! Гении не могут потакать ненависти, потакать войне, пожарам, горю… – слова гения Империи уходили в пустоту. Напрасно Гимп тянул к бывшим собратьям руки – меж ними была стена чернее августовской ночи.

Базилика уже горела вся – до крыши. На фоне беснующихся рыжих языков скульптуры казались неестественно застывшими, будто уверены были, что беда им не грозит. Их мраморные руки по-прежнему сжимали мечи и свитки, их гордые головы венчали наградные венки.

– Пожар! – закричал Гимп и бессмысленно замахал руками. Он не видел огня, но слышал треск пламени и ощущал запах дыма. И от этого было еще страшнее – ему казалось, что весь Город горит.

– Кто придумал, что можно исполнять только хорошие желания? А? Плохие желания куда занятнее, – смеялся Гюн.

Треск пламени становился все сильнее.

– Ты погубишь Рим окончательно, – воскликнул Гимп, в отчаянии вертя головой.

– Я его спасу.

– Ты его не спасешь. И власти над ним не получишь!

И Гимп кинулся в пламя.

Гюн попытался его удержать. Но не успел. Гимп скрылся в пылающей базилике.

III

Огонь…

Обезумев от общения с вымыслом, писатели жгут рукописи, если хотят истребить их безвозвратно. Не рвут, не закапывают в землю – жгут. Только огонь уничтожает без остатка дерево и бумагу. И стирает память. Огонь может стереть любые, самые дорогие имена. Даже имя гения Рима, подлинное имя, может стереть огонь.

Гимп не чувствовал боли. Он летел. Но не вверх, а вниз, провалившись в узкий черный туннель. Он мчался сквозь толщу земли, он стремился… И перед ним открылось огромное поле. Мертвая земля, и над нею клочьями плыл густой зеленый туман. Полупрозрачные деревья росли в ямах, наполненных белым студнем. Туманные ветви колебались, растворялись в воздухе и сгущались вновь. Неведомые твари, такие же прозрачные и неживые, как и деревья, срывались с ветвей и скользили над полем – безмолвно. Впрочем, здесь Гимп не слышал ни единого звука. Беззвучно колебались ветви, беззвучно двигались по полю призраки умерших. Их все пугало – колебания воздуха, полеты большеглазых и остроухих тварей. От Гимпа они бросились наутек.

Несколько теней было совершенно черных, будто слепленных из густого дыма. Они держались вместе, но вдали от прочих. И если неосторожный чужак приближался к ним, его прогоняли.

Но один призрак бродил в стороне ото всех. В бледном абрисе угадывалась фигура бойца и атлета. Тень повернулась. Гимп узнал белое полупрозрачное лицо.

– Элий… ты здесь? Ты умер?

Тень отшатнулась.

– Вроде того.

– То есть?

– Тело мое еще живет, но сам я здесь. И как прежде на земле – одинок. Никто не приближается ко мне. Никто не желает перемолвиться. Я устал. Уж лучше настоящая смерть.