Боги слепнут
Шрифт:
– Кто-нибудь вернется, и тогда я…
– Все вернутся вместе, когда мои люди вытолкают вас палками со двора. Я посижу возле твоего больного. Чего ты боишься? Или думаешь, я его прикончу после того, как спас?
– Спас?
– Ну разумеется, спас. Я ведь быстро догадался что к чему. Сначала подсунул монголам лишние трупы вместо оставшихся в живых. А потом привез вас сюда и спрятал. Иначе бы вас настигли варвары и всех перебили. Всех до одного.
– Отпусти нас.
– Ха, глупыш! У меня правило: ничего не делать даром, особенно для римлян. В юности у меня была красотка-римлянка. Я торговал тогда дешевыми украшениями. Эта красотка днем покупала у меня браслеты и ожерелья, расплачиваясь мужниными сестерциями, а по ночам я с нею забавлялся.
Кассий Лентул не знал, на что решиться. Он боялся оставить раненого. И в то же время
– Хорошо, я искупаюсь… быстро… я сейчас… – И медик заспешил к двери.
Едва Кассий Лентул вышел, как Малек склонился над раненым. Малек не мог не узнать его, даже спустя столько лет, даже в этой, изуродованной оболочке. Работорговец удовлетворенно ухмыльнулся.
– Здравствуй, Цезарь, приговоренный к смерти, я приветствую тебя! – зашептал он на ухо пленнику. – Как ты думаешь, сколько любящая женушка не пожалеет заплатить за твое спасение? Двадцать миллионов? Тридцать? Боги щедры… как я вижу… Они послали мне такую награду. Боги всегда награждают умных, пока дураки отдают свои жизни в пользу умных. Может, мне открыть философскую школу, Элий? Как ты думаешь? Отвечай, моргни… Ведь ты меня слышишь.
Купание было Лентулу не в радость. Да и какое это купание – плескание в грязной взбаламученной луже. Преторианцы пожирали глазами двор и стены, выискивая способ удрать. Считали охранников, искали убежища… Но Кассий не думал о побеге – только о своем пациенте, которого оставил один на один с Малеком.
– Я хочу лежать на солнце, – повторяла Роксана. – Назад не пойду. Я буду лежать на солнце… Вот здесь.
Она отказалась идти, и двое преторианцев под гогот охранников унесли ее со двора на руках. Она вырывалась, визжала, пробовала кусаться. Неужели они не понимают, что она умрет, если вернется назад, в их мерзкий карцер.
Когда Кассий Лентул вернулся, Малека уже не было. Элий лежал все так же неподвижно, выпростав поверх простыни иссохшие руки. Глаза раненого были закрыты. Но меж плотно сомкнутых век текли слезы. Кассий не знал – что это означает – возвращение к жизни или приближение всемогущего Таната.
Вечером, сидя на крыше и наслаждаясь вкусом вина и прохладой ночного воздуха, Малек прикидывал, сколько можно потребовать за пленника, очутившегося так неожиданно у него в руках. Миллион сестерциев? Два? Три? Обращаться к сенату не стоит – тогда римляне явится неожиданно и сравняют крепость Малека с землей. Но есть одна женщина, которая отдаст все, чтобы заполучить этого пленника. И он, Малек, получит эти деньги.
Малек потер руки. Никогда прежде ему так не везло. Если бы он знал сразу, кто очутился у него в руках, он бы не тащил через пустыню этот нелепый караван с ранеными, а перебил бы всех и бросил трупы среди песков – пусть валяются без погребения. К чему торговать прахом, ждать приезда посланцев из далекого Рима, когда один этот пленник, если останется в живых, будет стоить дороже все остальных, живых и мертвых, вместе взятых.
Но он тут же подумал, что это даже очень хорошо, что привел этот караван. Пусть его люди занимаются делом, охраняют римлян и пакуют прах в урны. Тогда никто не догадается, кого удалось заполучить Малеку и какова же истинная цена этого парня, что пребывает в прострации и не ведает, где и в чьих лапах он очутился. Губастый и остальные ничего не должны проведать. Два миллиона… три… десять. Преданность любого раба можно купить за такую суму. Надо поручить кому-нибудь следить за Губастым. И рабам, что приносят еду, запретить разговаривать с главарями римлян – с Кассием Лентулом и Неофроном. Или вообще со всеми. Нет, это будет слишком подозрительно. Надо самому следить, что происходит, во время раздачи пищи.
Малек испытывал все возрастающее беспокойство.
Бог должен быть всемогущ. Беспомощный бог – что может быть унизительнее? Вер расхаживал по комнате и повторял вновь и вновь: «Андабат». Он повторял это слово день за днем с утра до вечера. Он был уверен, что слово это имеет какой-то очень важный смысл. Оно может разогнать тьму, и бог узрит свет. Но тьма не рассеивалась. Постепенно Логос научился видеть в темноте. Только видел он не комнату, а какое-то поле, затянутое густым зеленым туманом. Туман шевелился, его полотнища то поднимались вверх, то стлались к земле. Белые студенистые фигуры то появлялись из тумана, то вновь
тонули в зеленых волнах.Логос шел наугад.
– Андабат, – сказал Логос.
Идущий впереди обернулся. Голова его была закрыта шлемом – глухим шлемом без прорезей для глаз. Так вот для кого с утра до ночи во тьме твердил Логос одно-единственное слово «Андабат». Слова слились вместе и приняли чеканную форму шлема.
– Андабат, – повторил Логос.
Человек подался вперед, будто делал выпад. Боец. Но он лишь протягивал руку. Логос поймал его ладонь.
– Идем.
– На арену? – спросил Андабат.
Голос из-под шлема звучал глухо.
– Скорее! – сказал Логос.
– За что я буду сражаться? – спросил Андабат.
Он сильно хромал, но следовал за Логосом.
– Как всегда – исполнять желания. Или ты забыл, зачем сражаются?
– Просто так, – сказал Андабат. – Ради крови.
Поле кончилось – они стояли перед черным зевом пещеры.
– Сюда, – сказал Логос и шагнул в галерею.
И вновь ослеп. Рванулся вперед – во тьму. Андабат бежал следом.
– Сними шлем! – крикнул Логос. – сними шлем. Теперь ты видишь!
Рванулся вперед и с размаху впечатался в стену. Последнее, что услышал Логос – это слабый возглас и звук неровных шагов.
Вер лежал на полу. Голова раскалывалась. Он поднес руку ко лбу. Так и есть: набил здоровенную шишку.
– Дверь была совсем рядом, – раздался голос матери.
– Опять забыл, – Вер попытался улыбнуться. – Глупо.
Она подала ему руку:
– Ляг на кровать, я закапаю тебе глазные капли.
– Что за капли?
– Мне дал их сосед. Узнал, что ты ослеп и дал эти капли. Сказал: они непременно помогут.
Вер (а вернее, Логос) уловил слабый запах амброзии и улыбнулся. Да, сосед не обманул, эти капли непременно помогут.
– А у нашего соседа не было крылышек на шлеме? – спросил он.
Глава XI
Сентябрьские игры 1975 года (продолжение)
«Тираж «Первооткрывателя» вновь за половину месяца увеличился вдвое».
«Сенат отказался рассматривать вопрос об обожествлении покойного Элия Цезаря».
«Из раздела объявлений: «Все желающие стать клиентами Постума Августа могут записаться в канцелярии императора. Для граждан Рима ограничений нет»».
«Конный отряд монголов в количестве двухсот человек – как полагают, посланный на разведку, уничтожен кавалерией Шестого легиона. Планируется дополнительно перебросить в Месопотамию три алы [28] из Галлии».
28
Ала – кавалерийский отряд из десяти турм. В турме тридцать или тридцать два человека.
29
23 сентября.
Элий шел по Риму. Город был пуст – ни единой живой души. Хлопало на ветру пурпурное полотнище, натянутое в пролете арки Септимия Севера. Занималось утро – розовые облака исчиркали небо над Эсквилином. Кроны пиний на Капитолийском холме казались почти такими же черными, как свечи кипарисов. Двери в храм Сатурна, где хранилась римская казна, были раскрыты. Ступени засыпаны бумагой. Элий всмотрелся. Это были документы, выброшенные из табулярия. Только теперь он заметил, что бумаги валяются повсюду, и ветер поднимает их и гонит, как палую листву, по форуму. Вся история Рима была разбросана здесь и уносилась ветром, а Элий смотрел, как листки порхают бабочками под аркой и носятся наперегонки в галереях базилики Эмилия. Ветер закидывал их на крышу курии и на Септимиеву арку, и нес дальше – на форум Цезаря, потом на форум Траяна, и донесет вскоре до театра Помпея и до Пантеона и терм Агриппы, и дальше, дальше, чтобы рассыпать по свету всю невиданную славу Рима, рассеять, развеять и обратить в прах. Элий кинулся собирать страницы – печатные бланки и обрывки старинных пергаментов и папирусов, но они ускользали и летели прочь, их кружение все усиливалось, все крепчал ветер и уже настоящий бумажный ураган несся по Риму. Небо потемнело, из розовых облака сделались красными. Багровый больной свет заливал пустой город, и в небе над головой не было солнца.