Боль
Шрифт:
Светловолосая женщина слушала музыку. В первый момент она из осторожности не хотела входить сюда. Но потом подумала и решила, что должна здесь находиться. Ее отсутствие вызовет слишком много подозрений и разговоров.
А этого она не должна допустить ни в коем случае. Нельзя, чтобы любопытные глаза остановились на ней и ее мужчине, люди заговорили о них, строя догадки. Она должна быть здесь, наблюдать, угадывать и предупредить.
Все ее чувства обострились, внимание напряглось до предела, глаза не упускали ничего. Так она и смотрела спектакль, хотя знала в нем каждую ноту, каждую фигуру. Где и как будут стоять певцы, какие мелодии исполняет оркестр. Встретившись с подругами, она поздоровалась с ними, ничем не выдав своих чувств, не сделав ни шага иначе, чем обычно.
Она нашла взглядом своего мужчину и улыбнулась ему. Пусть знает, что она рядом и всегда будет рядом.Дон Пьерино ничего не понимал. Пусть они в театре и неофициально, тем не менее почему бы им не сесть в партере или даже в одной из боковых лож, оттуда лучше видно сцену.
Но комиссар привел его почти под сцену и усадил среди тросов и лебедок, с помощью которых менялись декорации.
Потом бригадир, по знаку Ричарди, ушел вниз, обратно к боковому входу. Дон Пьерино вздохнул, покоряясь своей судьбе. Сможет ли он когда-нибудь насладиться оперой, сидя в уютном кресле?
К нему подошел Ричарди:
— Чей сейчас выход?
— Ничей, комиссар. Сначала только музыка, очень нежная. Потом поет Турриду. Поет серенаду для Лолы.
— Лола — это жена Альфио, верно?
— Да, жена Альфио.
После короткой интродукции, во время которой занавес был опущен, запел прекрасный мужской голос. Дон Пьерино заметил, что Ричарди очень часто смотрит на часы и каждый раз записывает время карандашом на листке.
— О чем он поет, падре? Я не понимаю слов.
— Это серенада на сицилийском диалекте, комиссар. Турриду поет Лоле о том, как она красива, и ее красота стоит того, чтобы быть проклятым. Еще он говорит, — но лишь для красоты слога, это ясно, — что был бы рад быть убитым за нее и нет смысла попадать в рай, если там не будет ее. Получается, он предсказывает свою судьбу, ведь в конце оперы Альфио его убивает.
Они переговаривались шепотом. Когда пение закончилось и оркестр заиграл коду, занавес поднялся. Инструментальный фрагмент закончился, на сцену вышли женщины и мужчины. Разойдясь по сцене, они хором стали беседовать между собой. Ричарди расслабился, и у дона Пьерино возникла надежда, что комиссар почувствовал красоту музыки. Но, к своему сожалению, священник заметил, что мысли комиссара далеки от оперы.
Вернулся Майоне в толстом пальто поверх полицейской формы.
— Я все сделал, комиссар.
— Тогда давай уточним время. Ты ушел, когда я тебе сказал?
Бригадир посмотрел на свои наручные часы, держа руку далеко от глаз ввиду дальнозоркости.
— Думаю, что да. На моих часах было семь минут девятого. От сцены до гримерной меньше минуты хода. От окна до гримерной две минуты, сюда входит и время на то, чтобы открыть садовую дверь. Сколько его требуется, я не знаю, но открыть дверь легко, там обычная задвижка. От гримерной до сцены еще минута, даже меньше.
Ричарди, слушая его, подсчитал временные затраты, загибая дрожавшие от волнения пальцы.
— Значит, на все ушло чуть меньше четырех минут. Коль скоро это так, посмотрим.
Он повернулся к дону Пьерино:
— Падре, что происходит, когда певец уходит со сцены, но потом должен вернуться?
— В зависимости от обстоятельств. Если он должен вернуться сразу или почти сразу, ждет за кулисами. А если перерыв более продолжительный, возвращается в гримерную и поправляет грим или приводит в порядок одежду. Из театра он не выходит, хотя бы для того, чтобы не простудиться. Если погода неустойчива, переменчива, может развиться простуда.
Маленький священник говорил по-прежнему шепотом и размахивал руками в своей обычной манере.
— Но из гримерных на сцену все попадают через один вход?
— Да. Первая комната в ряду — кабинет дирижера оркестра, потом следуют гримерные ведущих исполнителей, а дальше гримерные для остальных певцов и статистов в костюмах.
Похожие на два зеленых кристалла глаза Ричарди хорошо просматривались в темноте, во время дуэта Сантуццы и Лючии. За спиной комиссара среди теней выделялась внушительная черная фигура Майоне, ожидавшего приказа.
— Скажите мне, падре, чтобы попасть в общие гримерные, надо пройти мимо главных?
— Да, я уже говорил вам это, комиссар.
Женщины ушли со сцены, а на смену им вышел новый персонаж — мужчина с низким голосом в костюме крестьянина. Молодой, широкоплечий, высокого роста. Ричарди бросил взгляд на Майоне, тот медленно кивнул в ответ. Комиссар снова повернулся к священнику, указал на певца и спросил:
— А это кто?
— Это Альфио, персонаж, который позже произносит ту фразу, которую вы мне процитировали утром, его партию поет баритон. Альфио — муж Лолы, это он в конце спектакля убивает Турриду.
— А певец? Вы знаете, кто он?
— Да, я уже слышал его пару раз в этом сезоне. По-моему, очень хороший исполнитель, с большим будущим. Его зовут Несполи, Микеле Несполи.
На сцене Микеле сидел за столом со стаканом вина в руке и громовым голосом пел: «Меня ждет дома Лола, она меня любит и утешает, она — сама верность».
Опера продолжалась. Между участниками труппы царило полное единение, каждый исполнитель идеально чувствовал свою роль. Ричарди казалось, что зрители в партере очень довольны, он много раз слышал аплодисменты — внезапные и искренние. Несполи, кроме своего голоса, выделялся сценичной внешностью. Крупная фигура и мощные мышцы выгодно отличали его среди остальных. В его исполнении чувствовались пыл и усердие человека, который живет и дышит только для того, чтобы петь. Комиссар, по обыкновению, держал руки в карманах и отмечал каждую мелочь цепким взглядом, не упуская при этом ни единого слова.
Он зашевелился в конце драматичного дуэта Альфио и Сантуццы, когда услышал знакомую фразу: «Я хочу крови, даю волю гневу, ненавистью кончилась моя любовь». Несполи повторил ее много раз, с силой и бешеной яростью. Ричарди показалось, что в мертвых устах Вецци она звучала совсем по-другому. И разница была более значительной, чем мог предположить комиссар.
Тенор тонким голосом с плавными переливами рассказывал что-то, о чем сожалел. Ричарди наконец понял, призрак хотел показать, какое чувство направляло руку убийцы. А баритон, сверкая глазами от ярости, пел низким, глубоким голосом о собственных чувствах. Комиссар не сомневался, что в душе Несполи и сейчас, через два дня после убийства, во всей полноте живет месть. Как же зрители, певцы и даже дон Пьерино, который, как всегда, шепотом повторяет слова исполнителей, не замечают этого? Как им от этого не страшно? — подумал комиссар.
Несполи пропел последнее ужасное «Я отомщу!» и убежал со сцены. Сам того не осознавая, он пробежал мимо трех притаившихся наблюдателей. Зрители
Баритон не остался слушать аплодисменты, которые все не затихали, быстро спустился по ступенькам, которые отделяли его от гримерных. Ричарди шел за ним на расстоянии нескольких шагов и увидел, как, проходя мимо двери Вецци, Микеле даже не взглянул на нее, прошел мимо, высоко держа голову и глядя перед собой. Комиссар снова взглянул на часы и вернулся на свое место в тот момент, когда оркестр заиграл вновь.
Появившись на сцене, Несполи пронзительно воскликнул «Привет вам всем!». После его ухода прошло ровно девять минут пятьдесят шесть секунд. «Времени более чем достаточно», — подумал Ричарди. Хмуро и молча он досмотрел спектакль, отметил, какой большой успех опера имела и в этот вечер. Дон Пьерино и Майоне смотрели на комиссара. Священник не знал, какие мысли проносятся в уме у Ричарди, зато знал Майоне.
Все трое обратили внимание на то, что, когда артистов вызвали на сцену, выражение лица Несполи разительно отличалось от лиц остальных. Он улыбался одними губами, в глазах улыбки не было. Ричарди посмотрел на сапоги Альфио, потом на слабые следы, оставленные на полу сапогами Майоне. Грязь и немного травы. Картина сложилась.
Комиссар попрощался с доном Пьерино. Зрители продолжали аплодировать стоя.
— Спасибо, падре. Еще раз большое спасибо. Ваша помощь бесценна. Сейчас предстоит самая грязная часть работы, и ее должен выполнить я. Мое обещание остается в силе, я зайду за вами.
Священник внимательно посмотрел живыми черными глазами в зеленые глаза Ричарди. Те неподвижно смотрели перед собой, не выражая никаких чувств.
— До свидания, комиссар. Бог да поможет вам не ошибиться За ваши ошибки платят другие. Если понадоблюсь вам, я всегда готов — днем и ночью.
В последний раз окинув все вокруг глубоко проникающим взглядом, Ричарди повернулся и пошел к гримерным. Майоне последовал за ним.28
Выходя со сцены, Микеле Несполи увидел двоих мужчин, которые неподвижно стояли перед той дверью, держа руки в карманах, и сразу понял: игра окончена. Он удивился собственным ощущениям, чувствуя облегчение, большее, чем он мог предположить. Он больше не мог жить под угрозой.
Майоне шагнул вперед, дотронулся до его руки и сказал:
— Несполи Микеле, это вы? Мы должны задать вам несколько вопросов. Не желаете ли пройти сюда? — Бригадир указал рукой на гримерную Вецци, где сейчас чинили дверь.
Наступила полная изумления тишина. Слышалось лишь частое дыхание артистов, только что покинувших сцену. Те, кто стоял рядом с баритоном, инстинктивно отошли в сторону, и он остался один, словно в центре маленькой сцены.
Певец и два сыщика вошли в гримерную. Внутри все было чисто после уборки. Больше ничто не напоминало о следах крови тенора, разве что немного влажный ковер. Разбитое зеркало заменили. Если бы Ричарди не видел в углу уже тускнеющий призрак Вецци, он с трудом узнал бы место преступления, где побывал всего два дня назад.
Несполи не опустил глубокие черные глаза ни на секунду. Он быстро окинул комнату взглядом, при этом немного задержался на окне, которое, как и тогда, было полуоткрыто.
Майоне закончил записывать анкетные данные — имя, фамилию и место рождения Несполи — и указания на то, что допрос производится в связи с убийством Вецци. В гримерной опять повисла тишина. Ричарди посмотрел на баритона немигающим взглядом, а тот в ответ взглянул на него гордо.
Первым заговорил комиссар:
— Кто эта женщина?
Несполи медленно вздохнул и ответил:
— Я не понимаю, о ком вы говорите.
Ричарди слегка кивнул, ожидая подобного ответа.
Майоне, не повышая голоса, вмешался в разговор:
— Не хотите поговорить о том, что произошло вечером позавчера, двадцать пятого марта?
Несполи недовольно фыркнул, словно ему надоели эти навязчивые люди.
— А по-вашему, что произошло?
Ричарди сделал несколько шагов по комнате и снова повернулся к баритону. За спиной у комиссара в углу призрак Вецци продолжал разбрызгивать вокруг себя кровь.
— У нас есть основания предполагать, что вы, по неизвестной нам причине, убили, умышленно или случайно, Вецци Арнальдо вечером двадцать пятого марта сего года, между девятнадцатью и двадцатью одним часом.
Несполи снова улыбнулся одними губами. Глаза были как у зверя в клетке.
— Имею я право спросить, на каком основании вы позволяете себе это предполагать?
Комиссар и певец продолжали смотреть друг другу в глаза. Майоне по-прежнему стоял в центре. Между ними. За дверью слышался непрерывный гул голосов.
Бригадир спокойно сказал:
— Здесь вопросы задаем мы.
Кажется, обвинение не очень потрясло певца.
— Тогда спрашивайте! — презрительным тоном заявил он.
— Вы встречались с Вецци в тот день и в тот час, когда произошло преступление?
— Да, я встречался с ним.
— Где именно?
Несполи слегка вздохнул, окинул взглядом комнату и ответил:
— Именно здесь. Точнее, там, снаружи. То есть перед дверью этой комнаты.
— Перед дверью?
— Да, перед ней. Я возвращался в гримерную со сцены.
— И вы заговорили с ним?
— Это он заговорил со мной.
До этой минуты Ричарди не вмешивался в разговор. Только все время внимательно смотрел на Несполи, изучая его движения и манеру держаться. Потом тихо заговорил:
— Послушайте, Несполи. Вы находитесь в трудном положении. У нас есть нужные сведения и доказательства. Упорным молчанием вы заставите нас потерять чуть больше времени, но это вас точно не спасет. Лучше не притворяться, будто вы не понимаете, о чем мы вас спрашиваем.
Несполи повернулся к комиссару, улыбнулся и спросил:
— Если у вас есть доказательства, к чему терять время?
— Нам необходимо полностью представить себе картину произошедшего. Кроме того, — Ричарди еще понизил голос, — мы должны понять, не было ли у вас сообщников.
Наступила тишина. Несполи и Ричарди смотрели друг на друга, Майоне переводил взгляд с одного на другого. Бригадир прикрыл глаза, словно в полудреме, это был его способ сосредоточиваться.
Наконец заговорил Несполи. Могучий голос, силу которого Микеле сейчас сдерживал, прозвучал как далекий гром:
— Вы говорите — доказательства? А какие?
— Мы нашли сапоги, которые вы заменили другими, чтобы не оставить на сцене следов грязи из сада. Вы единственный в тот момент были в сапогах из реквизита да еще такого размера. У вас большие ноги. Вы — один из немногих — имеете доступ в гримерные, и единственный, кто мог надеть одежду Вецци. И наконец, вас видели возвращающимся в театр по лестнице и узнали.
Майоне ничем не выдал своего удивления, заметив западню, в которую Ричарди заманивал баритона. Оба сыщика знали, что располагают неточными сведениями. Вряд ли дон Пьерино мог быть уверен, что человек, которого он встретил на лестнице, — Несполи, а не Вецци или кто-то еще аналогичного роста. Но бригадир знал, что иногда работа полиции похожа на ловлю рыбы. А он-то кое-что в этом смыслил, отправляясь по воскресеньям ловить кефаль возле порта.
На этот раз рыба тоже проглотила наживку. Несполи вздохнул, улыбнулся, слегка качнул головой и произнес:
— Священник. Черт побери!
Похоже, разоблачение не испугало, а позабавило его, словно он проиграл партию в карты. Ричарди, по-прежнему тихо, спросил его:
— Что вы имели против Вецци? Что он вам сделал?
— Это был негодяй. Подлый и никчемный человек. Он приставал к женщинам. Позволял себе слишком много. Возомнил себя богом. Но он не бог, более того, ничтожество.
— И поэтому вы его убили.
— Я не хотел его убивать, это точно. Мы с ним поспорили и подрались. Я ударил его кулаком, а он от этого удара врезался в зеркало. Высокий, ростом с меня, да еще и толще, но как только я до него дотронулся, он не удержался на ногах и влетел в зеркало. Даже в этом ни на что не годился.
Наступила тишина. Ричарди повернулся и увидел полосы от слез на лице призрака-паяца. Потом он снова стал смотреть на Несполи.
— Значит, поэтому он не заслуживал того, чтобы жить, да, Несполи? И это вы возомнили себя богом и убили его?
Певец вздрогнул:
— Нет, я не бог. Но для меня добро — это добро, а зло — это зло. Вецци был плохим человеком и даже не пытался казаться хорошим. Например, этот случай с беднягой Пелози на репетиции. Я был там. Вы не можете себе представить, как он обошелся с Пелози. Тот — хороший человек. Он пьет, но очень добрый и никому не делает зла. А Вецци назвал его старым, ни на что не способным пьянчугой. Именно так, без всякой жалости.
— А женщины? Вы о них говорили.
— Да, женщины. Он вел себя с ними фамильярно, распускал руки, пользовался силой и властью, считая себя важной особой, потому что был знаменитым Вецци, он добивался их внимания. А теперь он ничто.
Несполи говорил спокойным тоном, словно непринужденно беседовал. Его голос не выдавал никаких признаков чувства. Но глаза сверкали от ярости, как у дикого зверя. У Ричарди мелькнула странная мысль, что этот человек мог бы стать прекрасным киноактером, не нового, звукового, а прежнего — немого кино. Его выразительное лицо не требовало словесных пояснений, достаточно было лишь музыки.
— Расскажите нам, как именно это произошло.
Несполи пожал плечами:
— Что вы хотите, чтобы я вам сказал? Я возвращался в гримерную, закончив первую часть роли, у меня было около десяти минут. У него дверь была открыта, он посмотрел на меня и насмешливо заметил: «Браво, любитель! Ты сегодня почти похож на певца!» Я вышел из себя и толкнул его. Он упал на спину, встал и сказал мне: «Ты себя погубил, больше ты никогда не споешь». Я вошел, закрыл за собой дверь и пытался извиниться, но он повторил: «Больше ты никогда не споешь». Тогда я лишился рассудка и ударил его кулаком.
— Значит, вы его ударили кулаком? Куда?
Несполи показал на правую щеку:
— Вот так. В лицо, по-моему, под глаз.
След удара на трупе был именно в этом месте.
— А что было потом?
— Он стал падать назад, ударился о зеркало, и оно разбилось. Из его горла начала хлестать кровь — целый поток, просто река крови. Он захрипел, сел на стул, кровь продолжала литься потоком. Это он перестал петь, этот негодяй с черной душой, который дурачил людей своим лживым голосом.
Ричарди краем глаза заглянул в эту черную душу, которая все еще плакала, пела и истекала кровью. «Все-таки она имела право жить, — подумал он, — какая бы ни была черная».
— И что вы тогда сделали?
— Я стал судорожно соображать. Выйти через дверь гримерной было нельзя — могли заметить. А если бы вылез оттуда через окно и снова вошел в театр во время представления, одетый для сцены, это выглядело бы странно. Почти что признанием. Тогда я вынул из шкафа пальто и шляпу этого негодяя и спустился вниз из окна.
Он показал подбородком на то место, откуда спустился.
— А как вы вошли обратно?
— Через маленькую дверь возле входа со стороны садов. Она всегда открыта, мы ходим туда курить во время репетиций.
— Возвращаясь, вы встретили кого-нибудь?
— Только священника, он стоял в конце лестницы. Но он сосредоточился на музыке — слушал интермеццо. Сомневаюсь, что он меня узнал. Я думал о том, что у меня еще есть немного времени.
— Что потом? Вернулись в свою гримерную?
— Нет. Как бы я это сделал? В пальто и шляпе Вецци? Кроме того, хотя после интермеццо следует хор и почти вся труппа на сцене, в гримерной всегда кто-то есть. Я внимательно огляделся, увидел, что никого поблизости нет, открыл дверь и бросил внутрь пальто, шляпу и шарф. В это время играли финал интермеццо.
Ричарди взглянул на Майоне, тот кивнул. Время, которое назвал Несполи, совпадало с их сегодняшними измерениями.
— Я закрыл дверь гримерной на ключ и на грузовом лифте поднялся на склад, чтобы сменить сапоги.
— На ключ?
Несполи, кажется, на мгновение растерялся.
— Ключ? Я положил его себе в карман, а по том, когда вышел, пошел к морю и выбросил его там.
Ричарди внимательно посмотрел на него — глаза в глаза. Несполи выдержал этот взгляд.
— Как вы объяснили кладовщику, что сапоги грязные?
— Кампьери? Его не было на месте. Может быть, вызвали куда-то или он сам отошел по делу. Если бы он был там, я бы как можно лучше вычистил сапоги и вышел на сцену, рискуя оставить следы. В тот момент у меня уже не было выбора, и в любом случае я должен был снова выйти на сцену.
На минуту стало тихо, только рокотали голоса за дверью. Хороший звуковой фон для долгих взглядов, которыми обменялись певец и полицейский. Слышалось тяжелое дыхание Майоне. Душа Вецци пела и просила о справедливости. Но ее слышал только Ричарди.
— Я не раскаиваюсь, — сказал Несполи. — И никогда не раскаюсь.
Ричарди вышел из гримерной первым, Майоне в это время надевал на Несполи наручники. Толпа, собравшаяся перед дверью, внезапно замолчала. Раздвигая ее, к комиссару подошел управляющий в сопровождении директора сцены. Герцог был так возбужден, что, казалось, посинел от напряжения.
— Это уж слишком! Это переходит все границы! Войти через боковой вход во время представления и даже забраться под сцену! А потом войти в гримерную! Поймите же наконец, раз и навсегда, здесь театр! Один из главных театров нации!
Говоря это, герцог описывал пируэты вокруг комиссара, не в состоянии остановиться перевести дух. Ричарди заметил, что говор пестрой толпы паяцев, коломбин, арлекинов и возчиков снова затих. Комиссар повернулся в сторону гримерной. Оттуда вышел Несполи в сопровождении Майоне. Певец по-прежнему смотрел гордо, уверенно и вызывающе. Огляделся всего один раз. В этот момент произошло…
Комиссар увидел, что на одно короткое мгновение взгляд Несполи изменился. Так внезапно и скоротечно, что у Ричарди едва не возникло сомнение, действительно ли он это видел, хотя и знал, что не мог ошибиться, поскольку привык читать чувства людей по их глазам.
Тем временем лицо Несполи стало очень нежным и печальным, покорным и полным отчаяния. Сильный и хитрый мужчина исчез, на его месте возник несчастный мальчик, который, однако, твердо решил отдать жизнь ради любви. Лицо человека, который приносит величайшую жертву.
Ричарди вспомнил, как несколько лет назад расследовал дело об убийстве женщины ее мужем. Жена хотела уйти от него к любовнику. Муж, офицер, застрелил сначала ее, потом себя из своего служебного пистолета. Комиссар хорошо помнил призрак этого убийцы. Половина черепа была уничтожена выстрелом, но в единственном уцелевшем глазу, из которого текли безутешные слезы, застыло подобное выражение — «отдаю жизнь ради любви». Призрак повторял: «Ради тебя, любимая, ради тебя», а мозг самоубийцы еще потрескивал от жара выстрела.
Ричарди тут же взглянул на маленькую толпу, пытаясь понять, кого искал взглядом певец. Он знал, что этот взгляд — ключ ко всему. В нем разгадка подлинной причины убийства Вецци и того, что Несполи обрек себя на муки. Пока он смотрел, управляющий, у которого началась одышка, продолжал протестовать.
В первый момент комиссар не увидел никого, кому бы мог быть адресован такой взгляд. А потом неожиданно вспомнил, как видел у баритона и иное выражение глаз. Сейчас в них покорность, обожание и самопожертвование. А тогда они излучали почти угрозу, словно приказывали: «Осторожно, не выдай себя, веди себя, как ведешь сейчас».
Это мгновение прошло и оставило комиссара в растерянности. В мозаике появился новый элемент, требующий скрупулезной оценки. И картина опять кардинально изменилась. Но теперь у них было признание — полное признание, и это нельзя не учитывать.
Выход Несполи произвел еще один эффект, побочный, но достаточно сильный. Он на минуту заставил управляющего замолчать. Но так продолжалось всего минуту.
— Это… это действительно то, что мне кажется? Вы арестовали подозреваемого? Ох, тогда я должен взять свои слова обратно! Поздравляю вас! Я ни минуты не сомневался в том, что справедливость восторжествует, но это ваше последнее… вторжение вынудило меня снова вступить в спор с вашим начальством, а при необходимости даже с Римом, чтобы решить этот вопрос. Но, конечно, теперь, если вы докажете нам, что не промахнулись…
Ричарди ответил так громко, чтобы его услышали все вокруг:
— Да, синьор герцог. Именно так. Мы, кажется, арестовали подозреваемого.
Все начали комментировать заявление Ричарди, в первую минуту все голоса слились в один неясный гул. Только один человек — тот, за которым наблюдал комиссар, — не поднял взгляд от пола.29
Ричарди дождался бригадира перед театром и направился к управлению полиции, в нарушение правил, поскольку, в целях безопасности, их должны были сопровождать как минимум два рядовых полицейских. Однако арестованный вел себя покорно и спокойно и не вызывал опасений. Пройдя несколько сот метров, они столкнулись с запыхавшимся от бега молодым хроникером Луизе из «Маттино».
— Здравствуйте, комиссар… мне сообщили по телефону… Кто арестован? Теперь вы можете сказать мне это?
Ричарди посочувствовал этому мальчику, с которым грубо обошелся во время их предыдущей встречи, и не захотел прогонять его прочь без информации.
— Арестован певец из «Сельской чести», Не споли Микеле. Он подозреваемый.
Несполи, до сих пор смотревший вниз, поднял взгляд и с презрением произнес:
— Какие молодцы эти полицейские! Им всегда удается взять виновного. Особенно если кто- то шпионит для них.
Майоне положил руку ему на плечо и потребовал:
— Говорите, только когда вас спрашивают.
Луизе попытался спросить что-то об обстоятельствах ареста, но все трое быстро ушли прочь.
Когда процедура ареста была завершена и Несполи поместили в камеру предварительного заключения в управлении, Ричарди попрощался с Майоне, сказав при этом:
— Не отправляй его пока в тюрьму Поджореале. Завтра я хочу выслушать его еще раз.
— Вам что-то неясно, да, комиссар? Я это заметил по вопросам, которые вы ему задали, и по тому, как вы на него смотрели. Но ведь он признался.
— Да, признался. Но завтра я хочу снова выслушать его. Спокойной ночи.
По дороге домой комиссар вспоминал по порядку смущавшие его обстоятельства.
Главное — взгляд. Повод для случившегося. Может ли человек, даже такой вспыльчивый, как этот баритон, так остро отреагировать всего лишь на замечание? Время. Может ли артист, который поет в опере, всего за десять минут уйти со сцены, убить человека, выпрыгнуть из окна, вернуться в театр, подняться на четвертый этаж, сменить сапоги, спуститься обратно и вернуться на сцену, чтобы петь дальше? Способ. Возможно ли всего одним ударом кулака, к тому же вызвавшим у доктора сомнения своим слишком слабым следом, отбросить человека в сторону с такой силой, что тот разбил тяжелое зеркало и умер от потери крови? Конечно, такое возможно, он видел еще более странные обстоятельства. Но это трудно, очень трудно. И наконец, данные его собственного второго зрения — следы слез на лице Вецци. Во время ссоры из-за пустяков человек не станет плакать.
«Значит, Несполи кого-то прикрывает», — решил комиссар. Но кого и почему? Того человека, на которого смотрел? Возможно, этот человек знал, как все произошло? Не исключено, даже был сообщником? И как теперь пролить свет на истину? Хорошо ли понимает Несполи, на что идет? Мало того что его карьера певца будет погублена навсегда, он лишится свободы, и на много лет. Убийство Вецци, пусть и не преднамеренное, было жестоким и теперь находится в центре внимания прессы и римских властей. Ричарди хорошо знал, что судьи всегда стараются угодить властям, для которых тенор был любимым сыном. Он мог предположить, что приговор будет таким, чтобы осуждение Несполи стало примером для других.
Было около одиннадцати часов. Няня Роза, успокоив свою совесть вечерней закуской, ушла спать, доказательством того был храп, доносившийся из ее комнаты. Ричарди тоже ушел к себе в комнату и разделся. Только для очистки совести подошел к окну, раздвинул занавески и взглянул на окно напротив.
Абажур светился. Энрика шила при слабом свете лампы. Она отложила работу над приданым и хотела закончить летнюю курточку для племянника, которому в конце августа исполнялся год. Это будет ее подарок на его день рождения. Она очень любила сына сестры и спрашивала себя: если у нее когда-нибудь будет собственный сын, станет она любить его так же или еще сильнее?
Она вздохнула, инстинктивно взглянула в окно и едва заметно вздрогнула. Занавески в окне напротив раздвинуты в совершенно необычное для этого время.
Она посмотрела на вышивку на груди курточки, которую только что закончила, и улыбнулась, подумав, что ее родные правы, говоря ей с самого детства, что она ужасно упряма. Она протянула руку к лежавшим на столе ножницам.
А на другой стороне улицы, по которой проносился сильный ветер, Ричарди из темноты своей комнаты смотрел на то, как шьет Энрика. Как всегда, он думал о том, что рано или поздно заговорит с ней и скажет, какой покой наполняет его душу при виде, как она вышивает. Он попросит ее вышивать при нем, а сам сядет и будет смотреть на нее. Она улыбнется, наклонив голову, и скажет ему «да» голосом, которого он еще никогда не слышал.
Тем временем на противоположной стороне улицы работа подошла к концу. Энрика отложила в сторону вышивание. Чтобы перерезать нитку, она правой рукой сняла ножницы со столика и переложила их в левую.
И тогда Ричарди понял все.
Ножницы на шнуре, которых не хватало. Человек работал левой рукой. Смысл того, что сказал доктор два дня назад. Почему халат был велик. А главное — он понял тот сиюминутный взгляд.
Глядя через улицу, он подумал: взгляд, который длится мгновение, может много значить. Может значить все.Утром, едва Ричарди успел повесить на место пальто, в его кабинет влетел, словно буря, замначальника управления Гарцо. Сзади маячил возбужденный до предела курьер Понте.
— Ричарди, это правда, то, что я узнал сего дня? Вы арестовали подозреваемого в убийстве Вецци? Это правда?
Ричарди закрыл шкаф, вздохнул, затем повернулся к своему начальнику и ответил:
— Да, это правда. Арестовал вчера вечером.
Гарцо был вне себя. Его обычно улыбающееся лицо, за выражением которого он тщательно следил, пошло красными пятнами. Узел галстука был ослаблен, волосы растрепаны.
— Почему вы не предупредили меня? Я же вам ясно сказал, и не один раз, что вы должны сообщать мне все новости о ходе расследования, даже самые незначительные. А вы арестовываете подозреваемого и ничего мне не говорите! Если бы не мой друг, главный редактор «Маттино», который сегодня с утра позвонил мне и стал поздравлять, я бы ничего не знал! Я что, ничего не значу?
Ричарди холодно смотрел на него и держал руки в карманах брюк.
— Вы кричите в моем кабинете, мне кажется, это неподходящий способ требовать у меня информацию. Я не мог предупредить вас вчера, поскольку было одиннадцать часов вечера, вы еще за два с лишним часа до этого ушли из управления. Кроме того, арестован подозреваемый, а не виновник преступления. Я связываюсь с вами так, как должен связываться, то есть официально. А то, что вам говорят ваши друзья, меня совершенно не интересует.
Ричарди говорил тихо, почти шепотом, и контраст с криком Гарцо был огромный. Понте, стоявший в дверях сразу за порогом кабинета, опустил голову, как от удара кулаком. Прибежавший Майоне, увидев это, широко улыбнулся, прикрывая лицо рукой. В другой руке он держал газету.
Гарцо застыл на месте и стал похож на собственное чучело. Потом два или три раза моргнул и, наконец, глубоко вздохнул. Затем он огляделся вокруг и как будто удивился, обнаружив, что находится в кабинете Ричарди. Когда он снова заговорил, его слова звучали смиренно, но голос дрожал от гнева:
— Конечно… конечно. Извините меня. Очень прошу вас меня извинить, Ричарди. В таком случае… не будете ли вы столь любезны рассказать мне об обстоятельствах вчерашнего ареста, что бы я мог передать это начальнику управления? Он должен быть подготовлен, когда с ним свяжутся из Рима.
Гарцо едва сдерживал гнев, произнося все это почти по слогам. Ричарди посочувствовал ему.
— Разумеется, скажу, — ответил он. — Не которые данные, которые стали известны в результате расследования, заставляют нас подозревать в убийстве Вецци некоего Несполи Микеле, по профессии певца-баритона из Королевского театра Сан-Карло. Я и бригадир Майоне, заслуга которого в поимке подозреваемого неоценима, мы допросили Несполи на месте, и он признался в преступлении. Но необходимо уточнить еще некоторые обстоятельства, чтобы выяснить, не было ли у него сообщников или мотивов нам еще неизвестных. Поэтому я пока не могу делать официальных сообщений.
Гарцо, слушая, то открывал, то закрывал рот. У комиссара мелькнул в уме образ большой трески в пиджаке и галстуке. Наконец Гарцо снова обрел дар речи.
— Я не уверен, что правильно понял вас. Разве вы не сказали, что этот Несполи признался в убийстве Вецци?
— Да, но…
Гарцо поднял руку, останавливая комиссара:
— Нет! Никаких но! Если у нас есть признание, а оно у нас есть, я не вижу причин для со мнений. Прошу вас уяснить раз и навсегда: одно дело — найти убийцу всего через два дня после убийства и совсем другое — продолжать расследование после признания. Если мы продолжим расследовать преступление, уже имея признание виновного, получится, что решение задачи само пришло нам в руки. Мы его не искали, а поэтому нашей заслуги тут нет. Думаю, я верно изложу вам мнение синьора начальника управления, если решительно выберу первый вариант. Поэтому, дорогой Ричарди, с одной стороны, — Гарцо показал единицу, сжав большой палец левой руки большим и указательным пальцами правой, — я от всей души поздравляю вас с блестящим раскрытием этого дела, а с другой, — теми же двумя пальцами правой он сжал указательный палец левой, — прошу вас воздержаться от продолжения расследования. Более того, ничего не сообщайте кому бы то ни было о ваших сомнениях. Вы согласны?
На лице Ричарди не дрогнул ни один мускул.
— Нет. Категорически не согласен. Так мы рискуем оставить одного или нескольких виновных на свободе, вы прекрасно это знаете. И навсегда оставить неизвестными некоторые обстоятельства этого дела, сейчас не поддающиеся объяснению.
На мгновение наступила тишина. Майоне и Понте неподвижно стояли на пороге, как статуи. Гарцо очнулся первым и сумел взять реванш:
— Я не намерен возвращаться к обсуждению этой темы, Ричарди. Мое распоряжение — это приказ. И вот еще что. Мы оба хорошо знаем, сколько раз вы заступались передо мной за своих ближайших сотрудников и как они вам дороги. Поэтому считаю важным напомнить вам, что за возможное неповиновение наказаны будут также и они. Поэтому, например, бригадир Майоне может вместо благодарности и весьма вероятной денежной премии получить суровое дисциплинарное взыскание. Учтите это.
Гарцо повернулся и твердой походкой вышел из кабинета. Понте отошел в сторону, пропуская его, а потом засеменил позади с притворной печалью во взгляде.
Майоне вошел в кабинет комиссара. Лицо у бригадира было красное.
— Ну и мерзавец этот Гарцо! — воскликнул он и закрыл за собой дверь.30
Ричарди рухнул на стул за письменным столом и печально посмотрел на сидевшего напротив него Майоне:
— Ты слышал? Теперь ты тоже либо герой, либо преступник. Третьего не дано.
Майоне смотрел на него и молчал. Ричарди вздохнул:
— Я должен отстранить тебя от этого рас следования, бригадир. С этой минуты ты больше им не занимаешься. Тебя ждет большая премия за проделанную работу.
Майоне продолжал смотреть на него.
— Поэтому добрый день, Майоне, и до свидания. Ты можешь идти.
— Комиссар, я никуда не уйду. Во-первых, я получаю приказы не от него, — бригадир указал головой на дверь, из которой выходил Гарцо, — а от своего непосредственного начальника, то есть от вас. А кроме того, я теперь хорошо знаю вас и, следовательно, когда работа закончена, а когда нет. Дело мы, по-моему, еще не завершили. Я это понял вчера вечером, а полностью убедился сегодня утром, когда посмотрел на ваше лицо. И еще, у меня каприз, хочу показать этому господину и его комнатной собачонке Понте тоже, что он ошибается. Знаете, мне жаль упускать случай. А премия по большому счету мне не нужна. Мои дети не привыкли держать в руках слишком много денег. Парни с большими деньгами вырастают невежами. И последнее, — бригадир, высмеивая Гарцо, сжал мизинец своей левой руки двумя пальцами правой, — для меня существует нечто более отвратительное, чем преступник на свободе. И это нечто — невиновный человек на каторге.
Ричарди покачал головой и снова вздохнул:
— Я знал, что ты упрямый старик. На днях напомни мне, что я должен отправить тебя на пенсию. Однако ты прав, дело не завершено. В нем есть обстоятельства, которые мне не вполне понятны. Нужно их прояснить, тогда мы сможем отдыхать.
Майоне положил на письменный стол номер ежедневной газеты, который принес с собой:
— В этой газете мы уже герои. Смотрите: «Полиция после всего двух дней неустанных поисков обнаружила и передает в руки правосудия жестокого убийцу тенора Вецци. Подробности в рубрике «Новости». Раз уж наши поиски неустанные, значит, мы и дальше должны искать без устали. Само слово велит нам это, верно?
— Ты прав. Но мы должны остерегаться Гарцо и тех, кто ему послушен. Поэтому возьми отгул на один день. Я дам его тебе будто бы для того, чтобы ты отвел сына к врачу. Но на самом деле я даю тебе поручение. Ты ведь знаешь того типа, который живет над кварталами, как его прозвище… Малышка? Он всегда в центре событий и всегда знает, кто что делает.
— Трансвестит-проститутка? Конечно знаю. Каждый раз, когда мы задерживаем проституток, он всегда среди них и в женской одежде. Кстати, она идет ему больше, чем обычным женщинам, извините меня, комиссар, если я их обидел. Но он симпатичный и очень всех смешит.
— Этот самый. Сегодня же утром ты должен его разыскать и спросить, что ему известно о человеке, чье имя я тебе сейчас напишу.
Ричарди взял листок бумаги, окунул перо в чернильницу, написал имя и передал записку бригадиру.
Майоне прочел имя, кивнул и улыбнулся.
— Значит, она, да? Я заметил, что он на нее странно посмотрел. И был уверен, что от вас это тоже не ускользнет. Хорошо, комиссар. Ни о чем не беспокойтесь.
— Иди, но перед этим вели привести ко мне Несполи.
Было ясно, что певец не спал всю ночь. Под глазами пролегли черные круги, на лице отросла черная щетина, густые волосы были растрепаны. Призрак краха его жизни снова стал плясать вокруг него; Несполи знал, что теперь этот призрак никогда не остановится. В камере перед глазами Микеле прошли отец и мать, братья и земляки — все, кто отдал много или мало, чтобы он мог учиться, чтобы порадоваться, увидев, как он выступает в Сан-Карло. И вот теперь, когда их мечта сбылась, он все разрушил.
Но он не мог поступить иначе, и хорошо это знал. Он поступил так, как должен был поступить, правильно и по справедливости. Поэтому был спокоен, когда смотрел в зеленые прозрачные глаза комиссара, иногда моргая от яркого утреннего света, проникавшего в кабинет через окно.
Микеле подумал, что этот сыщик, хотя и занимается позорным делом, честный человек и достоин его уважения, несмотря на то, в каком положении он сам сейчас находится. Прежде всего, комиссар смотрит людям прямо в глаза, а Микеле редко приходилось встречать таких людей. Кроме того, певцу казалось, что сыщик страдает так же, как и он. И последнее, сыщику недостаточно признания, он захотел копнуть глубже и понять. Значит, он умен. Умный и честный сыщик — редкое и опасное сочетание.
Ричарди молча смотрел на Несполи, потом кивком отослал прочь полицейского-конвоира и продолжал сидеть, поставив локти на крышку стола и уперев подбородок в сцепленные руки. Несполи, стоявший перед ним со скованными руками, выдержал его взгляд. Прошла еще одна долгая минута, и Ричарди заговорил:
— Несполи, я знаю все. Я все понял. Еще вчера вечером. Осознаете ли вы, что делаете и навстречу чему идете? Вы попадете на каторгу на тридцать лет и выйдете оттуда стариком. Если вообще выйдете, такой человек, как вы, не сможет прожить тридцать лет среди преступников.
Несполи смотрел на него не мигая и не дыша.
— Его убили не вы. Я это знаю. И также знаю, кто его убил.
Певец безмолвно моргнул.
— Подумайте о тех, кто вас любит. У вас есть мать, братья. Я не могу поверить, что у вас нет ни одной причины, чтобы хотеть жить, быть свободным. Вы должны хотеть этого хотя бы для того, чтобы петь. Я слышал вас вчера — вы отличный певец.
На лице Несполи не дрогнул ни один мускул. Но из правого глаза вытекла слеза, заскользила по щеке. Похоже, он не заметил.
— Вы так сильно привязаны к этой женщине? Что она сделала для вас, чтобы заслужить такую жертву? Почему вы дарите ей свою жизнь?
Микеле продолжал гордо смотреть на Ричарди, а тот, увлеченный своей речью, наклонился вперед.
— Если вы не поможете мне, как я смогу по мочь вам? Если вы не откажетесь от своего при знания, я больше не смогу работать над вашим делом. Позвольте мне хотя бы попробовать. Не допустите, чтобы именно я послал невиновного человека на каторгу! Прошу вас, откажитесь.
Несполи улыбнулся слабо и печально, но ничего не сказал. Прошла еще одна долгая минута. Потом Ричарди глубоко вздохнул и сказал:
— Как хотите. Я предполагал, что вы поведете себя именно так.
Комиссар вызвал конвоира и приказал:
— Уведите его.
Уходя,
Несполи задержался на пороге, повернулся к Ричарди и тихо сказал:— Спасибо вам, комиссар. Если вы когда-ни будь любили, то поймете меня.
«Я тебя понимаю», — подумал Ричарди.
Через несколько минут в дверь постучал Понте:
— Извините, комиссар. Заместитель начальника хотел бы поговорить с вами в своем кабинете.
Ричарди устало вздохнул, встал из-за стола и пошел в просторную комнату в глубине коридора. Еще до того, как подойти к двери, он почувствовал уже знакомый острый и пряный запах — аромат дикого леса. Гарцо был не один.
— Ах, дорогой Ричарди! Прошу вас, входите! Будьте как дома! Вы ведь уже знакомы с синьорой Вецци?
Напротив заместителя начальника сидела, закинув ногу на ногу, Ливия. Как обычно, одетая в черный костюм, строгий и в то же время чувственный. Вуаль на шляпке была поднята, Ливия курила. Ее великолепные черные глаза не отрываясь смотрели на Ричарди, рот тронула едва заметная улыбка. Она походила на пантеру, готовую и уснуть, и погнаться за добычей — все равно.
— Синьора Вецци прочла в газете радостную новость о том, что убийца арестован, и пришла поздравить нас, — продолжал говорить Гарцо. — Она сказала, что расскажет о том, как довольна проведенным следствием, своим знакомым из самых высших кругов власти в Риме. И даже лично нашему любимому дуче, поскольку дружит с ним и его женой. Она пожелала увидеть вас, чтобы поздравить.
Ричарди остался стоять, глядя Ливии в глаза. Продолжая смотреть на него, она повернулась к Гарцо.
— Синьора Вецци придает нашей работе слишком большое значение. В сущности, нам нужно было бы провести более тщательное расследование. Возможно, нам всего лишь… помогла удача, когда виновный признался сам.
Гарцо забеспокоился и недовольно взглянул на него. Но этот взгляд не был замечен, комиссар продолжал смотреть на вдову.
— Что вы говорите? Наш Ричарди, как всегда, слишком скромен. На самом деле арест стал результатом тщательного и, как написано в газете, неустанного поиска. Я лично — и синьора, конечно, будет так добра, что запомнит это и потом расскажет, — я лично часто давал комиссару оперативные указания, и, руководствуясь ими, мы загнали преступника в угол. Он признался лишь под давлением неопровержимых улик, которые мы собрали. Разве не так, Ричарди?
Теперь в голосе Гарцо явно звучала угроза. Ливия продолжала улыбаться, курить и смотреть на Ричарди.
— Я не сомневаюсь, что к успешному результату привела работа всей вашей… бригады, да, она называется так. Но я имела возможность не посредственно наблюдать за работой комиссара Ричарди и могу засвидетельствовать, что его ничто не отвлекает. Он — прекрасный человек и первоклассный специалист.
Гарцо не привык, чтобы его отодвигали в сторону, и, как всегда, попытался оседлать волну.
— Он действительно один из наших лучших сотрудников. Главная причина нашего успеха, как вы справедливо отметили, синьора, бригады, умение выбирать подходящих людей и ставить их на подходящие места. Разве не так, Ричарди?
Комиссар продолжал смотреть на Ливию, она по-прежнему смотрела на него и улыбалась. Но после того как его окликнули во второй раз, Ричарди не мог не ответить.
— Доктор Гарцо говорит хорошо. Все, что он сказал или скажет, было, есть или будет хорошо. Что касается меня, синьора знает, я делаю то, что должен делать. По крайней мере, пытаюсь. Теперь я могу идти?
Ливия кивнула, не переставая улыбаться.
— Идите, Ричарди! — выдохнул сквозь зубы Гарцо. — И помните то, о чем мы говорили с вами раньше.
Ричарди быстро кивнул в знак прощания и ушел.31
Примерно через два часа после этого в дверь комиссара постучался сын Майоне, шестнадцатилетний подросток, которого Ричарди несколько раз видел с отцом.
— Добрый день, комиссар. Папа хочет знать, можете ли вы прийти к нему в кафе «Гамбринус» на площади Плебисцита. Он сказал, что должен с вами поговорить.
— Спасибо тебе, я выхожу сейчас же.
В штатской одежде Майоне выглядел полицейским еще больше, чем в форме. Ричарди не понимал почему. Может быть, дело в манере носить шляпу или слишком прямой осанке. Но ошибиться невозможно — это полицейский.
Бригадир ждал Ричарди за тем столиком, куда обычно садился и сам Ричарди, чтобы съесть слойку в час завтрака. Когда комиссар вошел, Майоне привстал со стула, но Ричарди жестом остановил его и тоже сел.
— Я заказал вам кофе и слойку.
— Спасибо. Учти, я плачу за обоих, ты еще не получил премию. Твой сын вырос. Поздравляю тебя. Он похож на… свою мать.
— На Луку он похож, комиссар. Можете прямо сказать, я же не слепой. Как две капли воды. На днях он сказал, что хочет стать полицейским. Мать заплакала и выбежала из комнаты. Я должен был дать ему пощечину, а вместо этого крикнул: «Никогда больше этого не говори! Это позорная профессия. Лучше быть преступником».
— Не говори глупостей, ты же так не думаешь. Мальчик должен делать то, что хочет. И когда перед ним пример такого упрямого осла, его отца, желание вполне естественно.
— И, может быть, желает стать комиссаром, не в обиду вам будь сказано.
— Я не обижаюсь. Итак, что ты раскопал?
— Я виделся с Малышкой, ходил туда, где он живет, к церкви Сан-Николо да Толентино. Вам бы стоило на него посмотреть, в женском халате, волосы подняты вверх и сколоты женской заколкой. Я даже не сразу его узнал, потому что привык видеть с косметикой на лице. Он сказал: «Бригадир! Как я рад! Вы наконец решились?» Еще чуть-чуть, и я бы избил его ногами! Сказать такое мне! Во всяком случае, он привел меня туда, где живет, — в подвальный этаж без окон — и даже угостил суррогатным кофе. Я объяснил ему, что нам нужно, он уже все знал. Похоже, наша подруга довольно известна в этих кварталах. По правде говоря, Малышка сразу же спросил меня, для чего мне нужны эти сведения. Я ответил, прежде всего, чтобы я не отправил его на каторгу за оскорбление невинности. А он сказал: «Ладно, я понял. Я в вашем распоряжении, бригадир». И начал говорить.
На лице Ричарди, который жевал кусок слойки, мелькнула улыбка.
— А почему эта синьорина довольно известна?
— Прежде всего, она красива. Еще она умеет читать и писать и учит этому тех детей, которые не ходят в школу, а таких большинство. Следующая причина самая заманчивая. Несколько месяцев она жила с мужчиной, которого в квартале прозвали Певец. Его имени Малышка не знает. Ее тогда прозвали Любовь Певца и продолжают так называть, хотя эти двое больше не живут вместе.
— И с каких пор они не живут вместе?
Майоне достал из кармана пальто листок с записями, взглянул на него и ответил:
— Он говорит, примерно с Рождества.
— Конечно, примерно с Рождества. Это естественно.
— Почему «естественно»?
— С Рождества все и началось. Тогда у нее появился Вецци. И синьорина под каким-то предлогом выселила Певца из своего дома. Ты догадываешься, кто этот Певец?
— Комиссар, Певец — это Несполи. Если не он, кто еще?
Комиссар провел двумя пальцами по губам, стряхивая сахар, и кивнул:
— Браво! Это Несполи. Вот и стало известно его загадочное прошлое. Теперь мы знаем, где он жил до того, как поселиться в своей нынешней квартире. Продолжай.
— Теперь она живет одна. Мало с кем общается, никому не открывает душу. Но есть одна новость, и большая. Эта синьорина ждет ребенка, комиссар! Она призналась в этом консьержке дома, где живет, потому что недавно ей стало плохо ночью — тошнило и все такое, как обычно. Можете вы в это поверить, комиссар? Малышка, когда говорил об этом, просто позеленел от зависти!
Ричарди наклонился вперед, как всегда, когда полностью сосредотачивался на чем-то.
— Беременна, вот как? Ручная зверушка превратилась в дикого зверя. А про второе обстоятельство ты его спросил?
— Конечно, комиссар. Вы, как всегда, оказались правы. — Майоне восхищенно улыбнулся и покачал головой. — Синьорина пишет левой рукой.Вторая половина дня тянулась медленно. Ветер продолжал сотрясать город.
Ричарди заперся в своем кабинете и попытался продвинуть вперед канцелярскую работу, которой пренебрегал в последние дни. Но ему было трудно сосредоточиться. Цепочка событий в его уме теперь была составлена полностью. Но данные его второго зрения не совсем совпадали с той картиной, которую он себе рисовал. Призрак Вецци пел мелодию Несполи. Почему он это делал, если все было так, как считал Ричарди, и баритон не убивал Вецци? И почему призрак плакал? Ричарди нечасто случалось сталкиваться с чем-то подобным, внезапная насильственная смерть не оставляла человеку времени на переживания. Слезы должны были начаться не в момент смерти, а раньше. Тогда из-за чего Вецци плакал перед тем, как его убили? Комиссар часто поглядывал на часы. Опаздывать нельзя, нужно встретиться в определенное время с человеком, который не знает о встрече.
Ветер по-прежнему завывал в портике театра Сан-Карло. Ричарди, с растрепанными волосами, стоял за углом, подняв воротник, и думал о том, каким бывает это место в безветрие. Ветер задувал каждый раз, когда он приходил сюда последние три дня, и практически не прекращался. Когда мимо не сновали малочисленные автомобили и грохочущие трамваи, в воздухе даже чувствовался слабый запах моря.
Комиссар не ожидал многого, когда из двери со стороны садов вышла та, кого он ждал, вместе с двумя другими женщинами. Ричарди узнал их, то были Мария и Аддолората. Он оглядел изящный силуэт молодой женщины, с которой хотел поговорить. Как он ошибся в оценке, когда увидел ее первый раз — незначительную, согнувшуюся под тяжестью костюма паяца, глаза опущены, плечи согнуты. Эта женщина остановила сердце Вецци и похитила сердце Несполи, ее длинный светлый волос остался на халате в комнате пансиона в Вомеро, она жила с бедняком баритоном и прогнала его из дома под Рождество, чтобы закрутить любовную связь с богатым тенором.
— Маддалена Эспозито к вашим услугам, комиссар!
Увидев его, женщина остановилась. Возможно, в первый момент она даже думала, не убежать ли. Потом торопливо попрощалась со своими сослуживицами и пошла ему навстречу. Оказавшись перед комиссаром, она пристально взглянула ему в глаза. Глаза у нее были голубые и ясные, во взгляде чувствовалась сила. Только сейчас Ричарди заметил, что она очень красива. «Иначе и быть не могло, — подумал он, — потому что она появляется на виду лишь в тех случаях, когда это ей удобно и если удобно».
— Добрый вечер, комиссар. Какая неожиданность встретить вас здесь!
— И вам добрый вечер, синьорина. Не хотите ли немного прогуляться?
Похоже, это предложение вызвало у нее любопытство.
— Вы здесь официально или нет?
— Зависит от вас. Я бы сказал, нет.
Маддалена кивнула, повернулась в сторону площади и сделала первый шаг.
Они молча прошли около ста метров. Ричарди знал, что ему следует открыть карты первым, иначе женщина спрячется за признанием Несполи. И нельзя недооценивать ум Маддалены, она смогла скрыть то, какую роль играла в этих событиях с самого их начала.
— Могу я угостить вас чашкой кофе? При этом ветре трудно говорить.
Маддалена бросила на него быстрый взгляд и согласилась. Ее волосы покрывал темный платок, шея и нижняя часть лица были закутаны в грубый шарф. Одета она была в поношенное черное пальто, перелицованное ее умелыми руками портнихи. В Галерее Умберто они нашли открытое кафе и сели за столик, стоявший в стороне от других.
Маддалена сняла пальто и платок и аккуратно сложила у себя на коленях. Ричарди долго смотрел на нее. У нее были узкие изящные ладони и тонкие черты лица. Волосы, зачесанные вверх, были похожи на золото, и это был их естественный цвет, брови были такими же золотыми. Этот цвет резко и приятно контрастировал со смуглым цветом кожи. Но самыми удивительными были ее глаза — темно-голубые, с искрами соломенной желтизны, похожие на глаза кошки. Увидев их, комиссар понял, почему эта женщина все время держала их опущенными и старалась не глядеть в лицо тому, на кого смотрела. Только так она могла остаться незамеченной.
— Я мог бы схитрить и сказать, будто Несполи назвал ваше имя. Или мог бы допрашивать вас так долго, что заставил бы вас признаться. Не думаю, что вы в состоянии нанять себе адвоката, достаточно умелого, чтобы защищать в суде. Но я глядел в глаза вашему мужчине и хочу проявить уважение к его желанию. Я знаю, что случилось. Мне ясно, как это произошло. Я не могу допустить, чтобы из-за этой лжи он попал на каторгу и пробыл там тридцать лет из-за того, что не совершал или совершал не один. Поэтому я хочу понять, в чем дело. Вы должны объяснить.
Его зеленые глаза остекленели, и их неподвижный взгляд вонзился в ясные голубые глаза девушки. Это была борьба двух совестей и двух умов — открытая борьба, без уловок и притворства.
Молодая женщина положила руку на живот:
— Вы знаете…
Утверждение, не вопрос. Ричарди подтвердил.
— Мою фамилию Эспозито можно понять как «выставленный напоказ», но она означает «подкидыш». Я ее ношу потому, что меня подкинули после рождения. Вы знаете, что почти все подкинутые дети умирают? Выживают только достаточно сильные. Я болела и голодала. Раз десять думали, что я умерла, и никто об этом нисколько не жалел. Только удивлялись, такая крошечная девчонка, тощая, как комарик, и так цепко держится за жизнь. Потом я стала учиться, хотела выжить. Научилась читать и писать, сидя рядом с монахиней, которая вела счета. Она тоже не говорила со мной, но я смотрела. Научилась шить возле другой монахини, которая чинила одежду — снова и снова одни и те же вещи. Потом стала ей помогать, пока другие играли или умирали от болезней. И я голодала. Не хочу даже говорить вам, что я ела, чтобы выжить, когда была маленькой. Самые ужасные вещи.
Ричарди задумчиво смотрел на нее. Вот и появился его старый враг — голод.
— Но другие умирали, — продолжала Маддалена. — Умирали даже те, кто казался сильным. Оспа, холера, тиф, дифтерит. Сколько еще болезней назвать вам, комиссар? Я могу рассказать о них лучше чем врач.
Однажды утром я почувствовала, что готова уйти, и ушла оттуда. Я никого не поблагодарила и ничего не взяла с собой. Да и что я должна была взять? У меня ничего не было. И за что должна была благодарить? Они ничего мне не дали.
Я спала на улице, ела вместе с собаками, защищалась. Меня не захотели взять даже в публичный дом, слишком худая, видно, что выросла в голоде. Но я кое-что умела. Кроить и шить вот этой левой рукой.
Она поднесла к лицу свою левую ладонь и посмотрела на нее так, словно это была награда, что-то вроде медали. У Ричарди дрогнуло сердце, он подумал о другой ладони, маленькой и вышивавшей узоры.
— Я стала работать у одного портного, — рассказывала Маддалена. — Этот старый козел пользовался моим телом. Я терпела, мне надо было что-то есть. Просто ждала, пока он закончит. Спала я в воротах его мастерской.
Однажды в лавку при мастерской зашла синьора Лилла, ей был нужен отрез ткани определенного цвета, а в нашей витрине она увидела как раз такую. Ей было достаточно одной секунды, одного взгляда. Она сразу поняла, что я хорошая мастерица и работаю много, а тот человек — просто свинья. Она отозвала меня в сторону, на следующий день я уже работала в театре Сан-Карло.
Последние слова Маддалена произнесла так, словно рассказывала, как попала в рай. На свою беду, Ричарди мысленно увидел перед собой образы ее прошлого и пожалел ее. Но в его уме был и Вецци, который продолжал петь и плакать о годах, которые должен был прожить, но не проживет.
— Там было светло и тепло. И еще там была музыка. А я до этого никогда не слышала музыку, комиссар. Несколько раз слышала пианино, а летом радио с открытых балконов. Но такую музыку — никогда. Она хватает за душу, заставляет чувствовать, что ты живешь. А еще тут смеялись и танцевали. И мне даже платили за то, что я живу в этом празднике! Это мне-то, которая еще вчера дралась из-за объедков с собаками и мышами! Если бы я могла, вообще не уходила оттуда. Я работала допоздна и первая приходила утром. Синьора Лилла поговорила со своим приятелем, который водит карету. У него в кварталах была свободная комната на верхнем этаже, выкроенная из чердака. Так у меня появился дом! Я чувствовала себя графиней.Взгляд молодой женщины стал мечтательным, словно она рассказывала себе сказку. Перед ней стояла чашка с дымящимся кофе, но Маддалена не выпила ни глотка.
— Так я жила два года, — продолжала она. — Я стала хорошей мастерицей, комиссар, самой лучшей. Но не хотела обращать на себя внимание, боялась все погубить. Мне и так было хорошо. Я помогала другим, когда они не знали, как что-то сделать. Я бралась за самые сложные работы, и поэтому меня все любили. Я старалась, чтобы никто меня не замечал, жизнь научила меня, что, если человека заметили, рано или поздно сделают ему что-то плохое. Так и случилось.
В ее великолепных голубых глазах мелькнула тень, словно по небу пронеслось облако. Маддалена вздохнула и заговорила снова:
— Однажды вечером я нашла Микеле. Возвращалась с работы очень поздно, на следующий день должна была идти «Травиата», а там в сцене праздника сложные костюмы. Микеле лежал в воротах, я чуть не наступила на него. Он казался мертвым. Что мне было делать? Я ведь тоже столько раз умирала от голода в подъездах. Разве я могла наплевать на него, позволить ему умереть, чтобы самой не попасть в беду? Нет. Разве после такого можно спать спокойно? И я помогла ему.
Привела наверх. В других домах, в других квартирах мне бы не позволили это сделать. Но в этом городе — не обижайтесь на мои слова, комиссар, — бандиты часто бывают лучше полицейских. Те, кто живет бедно, спасается от опасностей и голодает, помогают друг другу. Мы выживаем за счет того, что крепко держимся все вместе. Потому что знаем, комиссар, если не будем помогать друг другу, никто нам не поможет. Поэтому Микеле живет ради меня и ради соседей по дому и переулку. Для людей нашего квартала. И он это знает, знает хорошо. Вот что вы увидели в его глазах.
Ричарди хорошо знал, как город поддерживает свое равновесие. И ему было больно осознавать, что эта женщина права, а он бессилен изменить существующее положение.
— Все произошло естественно. Микеле красивый, ласковый и добрый. Он тоже много страдал и страдает теперь. Он выздоровел и остался жить со мной. Я его люблю, он любит меня, и для нас обоих это было первый раз. Я поговорила с синьорой Лиллой, та поговорила с Лазио, директором сцены, а Лазио — с маэстро Пелози, дирижером оркестра. Никто не знал про меня и Микеле, я сказала, что моя подруга слышала, как он поет в каком-то маленьком ресторане. Его взяли сразу, как только услышали, у него ангельский голос.
В голосе Маддалены звучала гордость. Ричарди попытался понять, что она чувствует к Несполи. Привязанность, да, но не страсть.
— Его не взяли бы, если бы знали, что он живет с женщиной, на которой не женат. В этой среде такие порядки, комиссар. Поэтому он нашел себе другую квартиру и стал жить отдельно.
— Кстати, он переехал в другую квартиру имен но тогда, когда вы впервые встретили Вецци.
Удар подействовал, Маддалена на мгновение опустила глаза, потом снова подняла их, вызывающе взглянула на комиссара и сказала:
— Да, когда я встретила Арнальдо Вецци. Отца моего ребенка.32
По Галерее пронесся порыв ветра, и от него задрожали стекла в кафе, словно природа хотела подчеркнуть слова молодой женщины театральным эффектом.
— Вы уверены, что отец он?
Маддалена грустно улыбнулась.
— Такую, как я, обязательно надо спросить об этом, да? Такая, как я, может иметь ребенка от кого угодно — от первого встречного. А ваша невеста не такая, верно? Своей невесте вы бы не задали такой вопрос.
Теперь уже Ричарди печально улыбнулся.
— Нет, не задал бы. Ни этот вопрос, ни другие. Простите меня и рассказывайте дальше.
— В тот день у синьоры Лиллы болела спина. На самом деле она просто не хотела работать с Вецци. С ним никто не хотел иметь дело. Когда он приезжал в Неаполь в предыдущий раз, кажется, два года назад, из-за него уволили двух человек, он сказал, что они ничего не умеют. Для него существовал только он сам. Мы сняли с него мерки для костюмов к «Паяцам», которые должны были сшить к нынешним спектаклям. Мы всегда так делаем, начинаем работать за два или три месяца до спектакля. Вецци приезжал на Рождество, а в январе приехала остальная труппа. Он был достаточно придирчивым, хотел видеть все: оборудование, мебель, все без исключения. И в первую очередь свои костюмы.
Когда он приехал, я разговаривала с Микеле перед входом в театр. Я все помню так, словно это было вчера. Его я до этого дня никогда не видела. Он вышел из машины вместе с еще двумя людьми, высокий, большой, в шляпе и шарфе. Он не был красивым, но был богатым. Было видно, комиссар, что он богат, не деньгами, то есть не только деньгами, но и властью. Это был человек, который может сделать все, что захочет, и в любой момент. Когда он входил, взглянул на нас с Микеле. Увидел меня и улыбнулся, как хищный зверь. Мне знакома эта улыбка, комиссар. Перед тем как схватить меня, мужчины так улыбаются, когда понимают, что женщина уже не вырвется, не сможет от них ускользнуть.
— А Несполи не смотрел на вас так?
— Нет. Микеле — никогда. Микеле обращается со мной как с принцессой. Для него я принцесса, так было всегда. Как раз Микеле и сказал мне, что приехал Вецци. И когда говорил, у него голос дрожал от волнения. Он сказал мне: «Ты хоть знаешь, кто это? Это Вецци, бог среди теноров». Именно так, «бог среди теноров». Именно как бог Вецци себя и вел. Если он хотел что-то, хватал и брал себе. А когда переставал хотеть, бросал. И если вещь не нужно было отнимать у кого-то другого, она его не интересовала.
— А вас он видел с Несполи.
— Да, он видел меня с Микеле. И он сказал мне это позже, что видел, как мы смотрели друг на друга. Точнее, как Микеле смотрел на меня. «У этого парня взгляд жгучий, как огонь. Кажется, он хочет тебя съесть». Вецци, бог, не мог допустить, чтобы в его присутствии мужчина так смотрел на женщину. Он считал, что не должен иметь себе равных. Так ведут себя бродячие псы, с которыми я боролась за еду на улицах. Он хуже пса, собаки хоть не смеются.
— А что было потом?
— Случилось так, что синьора Лилла послала меня в гримерную к Вецци, снять с него мерку. Она сказала: «Сходи туда ты, Маддалена. Я сегодня в таком настроении, что меня выгонят из театра, если я буду работать с этим сумасшедшим невежей». Но со мной он был нежнее нежного. Не позволил себе ничего лишнего, даже руки ко мне не протягивал. Только говорил, и говорил много. Он мне сказал, что он одинок, много лет даже не разговаривает со своей женой, а она с ним. Он держит вокруг себя столько людей, но никто из них его по-настоящему не любит. И если бы ему посчастливилось и рядом с ним появилась бы настоящая женщина, он бы никогда ее не покинул. Он хочет иметь сына.
На этом месте Маддалена неожиданно засмеялась. Это был короткий невеселый смешок с примесью плача. Ричарди отвернулся и стал смотреть наружу через стекла двери.
— Он хотел сына. Потерял своего сына, поскольку жена не заботилась о нем и не заметила вовремя, что у мальчика поднялась температура. Он был прекрасным артистом, комиссар. Так чудесно играл на сцене! Может быть, оттого, что он пел в театре, он думал, что вся жизнь — спектакль, что-то вроде игры. И я, хитрая Маддалена, которая выдержала голод, жажду и болезни и осталась жива, боролась с собаками, мышами и людьми, попалась в его сеть. Через день я послала кого-то сказать, что больна, сказала Микеле, что иду к старой монахине, которая заболела, а на самом деле провела день в Вомеро с Вецци. И не только этот день, но и следующий. В той комнате мы забыли обо всем мире.
— В пансионе «Бельведер».
Маддалена устало улыбнулась:
— Вы даже это знаете. Вы входили в эту комнату, видели ее? Если да, вы видели место, где я была счастлива. Единственное место в мире, где я была по-настоящему счастлива. Он называл меня своей белокурой феей, ласкал мои глаза и волосы. Говорил мне, что перестал страдать, мог бы покинуть жену и весь мир, чтобы остаться со мной. Что подарит мне весь мир.
— И вы в это поверили.
— И я в это поверила, потому что хотела поверить. Потому что такое случается и в жизни. Одна моя подруга вышла замуж за торговца скобяным товаром. Она жила над публичным домом в квартале Санита, а теперь строит из себя благородную даму и, если встречает на улице, притворяется, что не знает нас. Разве мне не могло повезти так же?
— А о Несполи вы не думали?
Лицо Маддалены сморщилось от боли, словно ее что-то кольнуло.
— Микеле… мы с ним двое бедняков. Какое у нас могло быть будущее? Даже если бы он до бился успеха, куда он мог бы пойти с такой, как я? Разве у нас было будущее?
И в любом случае я уже не принадлежала ему. Я стала принадлежать Арнальдо с той самой секунды, как он взглянул на меня. Уезжая, он сказал мне, что приведет в порядок свои дела, вернется и заберет с собой. И чтобы я пока ничего никому не говорила, иначе жена, у которой очень влиятельные знакомые, помешает нам быть вместе. Велел быть осторожной и набраться терпения. И я терпела. Верила ему. Думала, что он раньше был суровым от одиночества, а со мной станет самым добрым человеком в мире. Я видела, как он уезжал, потом снова стала жить как всегда. Но теперь эта жизнь стала для меня мала.
— И Несполи в том числе.
— Да, в том числе и Микеле. Все казалось мне… ничтожным. Даже то, что раньше виделось раем. Я думала о драгоценностях, мехах. Но больше всего об Арнальдо, принце, с которым я чувствовала себя королевой. А Микеле… Микеле захотел жениться на мне. Я не решилась сказать ему, что это невозможно, потому что боялась его… Микеле опасный человек, у него сложный характер, иногда он приходит в бешенство и тогда становится жестоким. Я ему сказала, что лучше подождать, пока он добьется успеха.
— А потом вы обнаружили, что…
— Да, через месяц. Я была счастлива, комиссар! Думала, я верну Арнальдо сына, которого он потерял, подарю ему семью и счастье. Я не искала его и не писала. Знала, что он должен приехать сюда, представление назначено на эти дни, и я ждала. Ждала, чтобы самой сказать о ребенке. Я хотела увидеть выражение его лица в тот момент и ни за что в мире не отказалась бы от этого.
— Когда он приехал, вы сразу же разыскали его?
— Конечно сразу. Я подошла к нему, как только он пришел в театр готовить генеральную репетицию на второй день после приезда. Он сказал мне, что нам надо быть осторожными, что его секретарь следит за ним и доносит жене обо всем. Дескать, мы увидимся завтра в пансионе «Бельведер». Я сказала ему, на какой трамвай надо сесть, поскольку, если бы он приехал в экипаже или в такси, все бы это заметили. И мы встретились там.
— Тогда вы сказали ему?
— Нет. Он устал и нервничал. Мне было неприятно говорить ему это, когда он в таком состоянии. Это такая прекрасная новость и такая важная, что я не хотела сообщать ее кое-как. Потом он уснул, а когда проснулся, было так поздно, что он чуть не опоздал на генеральную репетицию. Я попрощалась с ним и сказала, что люблю его. Потом мы по отдельности приехали в театр.
Ричарди наклонился вперед, он знал, что сейчас начнется главная часть рассказа.
— Итак, мы с вами дошли до вечера двадцать пятого.
Он увидел, как вздрогнула Маддалена. Потом она оглянулась, снова дотронулась до своего живота и пристально взглянула на Ричарди.
— Я должна знать, что вы хотите сделать, комиссар, мне надо думать не только о себе. Я не дам моему сыну родиться на каторге. Вы знаете, как поступают в таких случаях. Ребенка отдают в детский дом, и там он выживает сам по себе, как выживала я. Я не позволю, чтобы моего сына за ставили жить, как жила я. Что скажете?
Ричарди знал, что Маддалена права и что ее сын ни в чем не виноват. Но комиссар думал и о Несполи, о слезе, которая оставила след на щеке Микеле этим утром. И о слезах Вецци. Может ли он простить Маддалену вместо этих двоих?
— Я тоже не хочу заставить ребенка родиться на каторге. Однако отправлять человека, который не совершил никакого преступления и виноват лишь в том, что любит женщину, на каторгу на тридцать лет — это, знаете ли… А женщина его использовала.
Маддалена покраснела.
— Я хотела только защитить своего сына. Я хотела и хочу дать ему жизнь лучше, чем моя.
Ричарди даже на долю секунды не отвел взгляда от ее глаз.
— Рассказывайте дальше.
На секунду стало тихо. Маддалена знала, что комиссар не выпустит добычу из когтей, пока не узнает правду. Она могла только рассказать, как все произошло, и надеяться на огонек доброты, который светился в глубине зеленых и словно стеклянных глаз.
Молодая женщина мысленно вернулась на три дня назад и в сотый раз испытала боль.
— Я пришла к нему в гримерную. Он был уже в гриме, такой странный с лицом паяца. Но не могу сказать, что такой он мне не нравился. Он мне нравился всегда.
Он улыбнулся мне, но улыбка вышла беспокойная. Видно, его мысли витали далеко от меня. Я думала, что это из-за оперы. Великий певец потому великий, что всегда волнуется перед тем, как в очередной раз меряется силами со своим талантом. Я взглянула на него, улыбнулась и все сказала. Вот так, просто: «У нас будет ребенок». Он посмотрел на меня, а в руке продолжал держать пуховку для пудры, похоже, он меня не понял. А потом наморщил лоб и спросил, почему я не была осторожной. Я его не поняла, разве ребенок — не самое прекрасное, что есть в мире? Разве он не счастлив так же, как я? Он сказал, что мне не о чем волноваться, он даст мне деньги. Я не понимала, о чем он говорит. Хочет, чтобы я убила нашего ребенка? Разве он не потерял своего?
Он схватил меня за руку, больно впился ногтями. И крикнул, что не должен был позволять мне говорить о своем сыне. Я напомнила ему про его обещания, он же говорил мне, что мы всегда будем вместе.
Тогда он отпустил мою руку, отступил на шаг и засмеялся. Сначала тихо хмыкнул, как будто подумал о чем-то забавном. А потом смеялся все сильней и наконец захохотал безудержно. Говорил, задыхаясь от смеха:
— Я и ты вместе… такой, как я, и такая, как ты… Представляю вам свою новую жену, мадам Шью-Крою… Мой сын — сын портнихи… — и все смеялся, смеялся так, что согнулся пополам…
…И стоял, согнувшись пополам, на коленях…
…Он как будто сошел с ума, протянул руку вперед, словно указывая мне на дверь, ему было смешно смотреть на меня…
…И вытянул одну руку вперед, словно прогонял кого-то…
…И все смеялся, смеялся так, что у него потекли слезы из глаз. Он плакал от смеха!
…борозды от слез на щеках…
…И все не переставал смеяться! И я вдруг поняла, что мои чувства к нему изменились. Поняла, какой это лживый человек. Услышала, как Микеле пел на сцене. Я слышала его любовь и смех того паяца, который стоял передо мной. И почувствовала в своей крови ненависть, которая отравила меня.
…Я хочу крови, даю волю гневу, ненавистью кончилась моя любовь…
— Тогда моя рука схватила ножницы, которые висели у меня на шее, — мои портновские ножницы. И ударила его ими всего один раз, сильно, в горло. Не знаю, хотела я его убить или нет. Может быть, только хотела, чтобы он прекратил хохотать.
Удар ножницами. Вот чего не хватало, когда я увидел тебя. И удар был нанесен левой рукой, потому что ты левша, как моя Энрика. Значит, в правую сторону шеи паяца, который стоял напротив тебя. В сонную артерию…
— Он действительно перестал смеяться. Схватился рукой за горло, такое драгоценное горло, и хохот сменился чем-то вроде бульканья. Я села на кушетку и сидела так под ручьем его крови. Я хотела видеть, как умирает паяц.
Единственная чистая подушка. Это на ней ты сидела. И смотрела на умирающего паяца. «Я хочу крови…»
…Потом я, словно во сне, открыла дверь, чтобы уйти. В этот момент Микеле уходил со сцены. Комиссар, я не знаю, существует ли Бог. Но все-таки странно, что именно в эту минуту и во время спектакля, когда столько народу проходит к гримерным и от них, меня мог видеть только Микеле — мой Микеле. И он увидел меня. Я стояла там выпучив глаза, сжимала в руке ножницы с оборванным шнуром, и халат на мне был залит кровью Вецци. Он это увидел и втолкнул меня обратно.
Он взглянул на меня и все понял. Вецци все еще хрипел. Тогда Микеле ударил его кулаком в лицо…
Слишком маленький синяк для удара, оставившего трещину, по мнению доктора… у жертвы больше не было крови…
…И велел мне снять запачканный халат. Потом завернул в халат ножницы, разбил зеркало и усадил Вецци в кресло. После этого взял самый острый осколок и глубоко вставил его в рану на шее. Осколок он держал с помощью грязного халата. Я смотрела на это будто из окна. Потом Микеле приказал мне ждать его там, заперев дверь на ключ. Он вынул из шкафа пальто, шарф и сапоги Вецци и надел их. Взял халат и ножницы, спрятал их под пальто и выпрыгнул из окна.
Он убрал все твои следы с места преступления, чтобы никто не подумал, что убийцей могла быть ты.
— Я ждала его рядом с мертвецом. Мне казалось, я вижу сон. Минута показалась годом. Наконец я услышала за дверью тихий голос Микеле, открыла дверь и впустила его.
А перед этим он встретил на лестнице дона Пьерино, который принял его за Вецци.
— Микеле сказал мне, что ему нужно сменить сапоги, те запачканы грязью. Иначе он оставит следы на сцене, куда скоро должен вернуться. Тогда я очнулась. Поняла, что должна действовать быстро, спасти своего сына от гибели. Микеле ждал меня в гримерной, я поднялась на четвертый этаж. Сказала, что пришла прямо из монастыря от больной монахини, и попросила у Марии на время ее халат.
Он был тебе велик на один размер, я это помню…
— Я взяла сапоги и отнесла их вниз. На нас, портних, никто не обращает внимания, когда мы ходим по театру. Сапоги я прятала под халатом, который был мне велик. Микеле надел чистые и отдал мне грязные, я вернулась наверх и поставила их на место. От ключей избавился он.
Запертая дверь, которую Лазио взломал ударами ног…
…Потом я взяла костюм и сказала синьоре Лилле, что он готов. Я его закончила, сделала последнюю примерку и последний разрез.
Последний разрез.33
Ветер, не утихая ни на секунду, мчался сквозь Галерею. Теперь, когда Маддалена замолчала, он словно усилился. Время остановилось. Молодая женщина смотрела в пустоту и видела перед собой образы прошлого, но рука, лежавшая на животе, привязывала ее к настоящему.
Ричарди зашевелился на стуле, стараясь привлечь ее внимание.
— Синьорина, выслушайте меня. Ваша судьба, судьба Несполи и в первую очередь судьба вашего сына связаны навсегда. Не думайте, что сможете построить жизнь ребенка на лжи и наказании невиновного человека.
Маддалена продолжала смотреть в пустоту.
— У меня есть знакомый адвокат, который должен оказать мне услугу. Он будет защищать Несполи. Если Несполи будет придерживаться своих нынешних показаний, у него нет надежды. Но если он изменит показания, надежда появится.
Маддалена очнулась, вздрогнула и посмотрела на комиссара:
— Надежда для Микеле? Какая?
— Убийство при защите чести карается тюремным заключением максимум на три года. Вы должны сказать, и именно ради этого я оставляю вас на свободе, что Несполи заступился за вас, потому что Вецци пытался взять вас силой и вы звали на помощь.
— А что будет со мной? И с моим сыном?
— Вам не сделают ровным счетом ничего. Вы жертва. В сокрытии улик обвинят Несполи, который сам и признается, что скрыл их. Вы должны сказать, что собирались за него замуж и сказали об этом Вецци, отвергая его домогательства. Но сразу рассказать об этом побоялись, потому что беременны, и отец ребенка — Микеле.
Маддалена едва не подпрыгнула на месте.
— Но это неправда, я знаю!
— Вашему сыну это пойдет только на пользу. Кроме того, у вас нет выбора, иначе вы окажетесь в тюрьме.
Молодая женщина опустила голову и сдалась, у нее действительно не было выбора.
— Я понимаю вас, комиссар. Это справедливо, так и должно быть. Я буду ждать Микеле. Но поверят ли в этот рассказ судьи? Вецци был важным лицом, а мы бедные люди. Разве мы можем на что-то надеяться?
Она снова посмотрела на Ричарди, и вдруг из ее ясных голубых глаз полились слезы.