Будка

Вот, например, однажды темным зимним вечером в будку просунулась голова сыщика.

– Живо! Собирайся!
– крикнул он Мымрецову и снова захлопнул дверь, чтобы созвать еще двух подчасков; сыщик торопился по случаю одного важного дела, в котором принимали участие многие уездные сановники: вечером того же дня у почтовой гостиницы сзади одного дормеза был отрезан каким-то вором чемодан. Надо было разыскать вора.

Мымрецов скоро был готов и вышел из будки, чуя поживу; на улице его ожидали сыщик, сидевший в санях, и два солдата.

– Куда ж нам натрафить?
– спросил сыщик.

– Теперь, вашескобродие, надо бы нам в ночлежные дома утрафлять, сказал солдат.

– Да застанем ли кого? Прохоров! есть там кто, как ты думаешь?

– Надо быть, вашескобродие, - отвечал Прохоров.
– Потому к полночи там этих мошенников самая густота собирается...

– Главная причина - на след-то попасть...

– Так точно, вашескобродие!
– присовокупил Прохоров.

Воинство двинулось в путь; ночь была ветреная; оголенные деревья стучали сучьями, между которыми свистал ветер. Ночлежный дом, куда пошли сыщик и солдаты, представлял ужасающее зрелище. Это был длинный старый дом, в котором когда-то жили господа бояре или богатые купцы; теперь этот дом сгнил, обвалился; вместо ворот стояли одни притолоки; осевшая посредине крыша выперла полукругом всю стену, смотревшую на улицу; ставни днем и ночью были заколочены, и сквозь щели в них виднелись гнилые решетки рам без стекол или стекла, напоминавшие торговую баню; внутренность этого жилища была не менее ужасна: повсюду в полу виднелись глубокие ямы; в разных местах подпорки подпирали нависшие книзу потолки, ободранные стены были голы и украшались только гирляндами пакли, торчавшей между бревен. Черный ночник, накоптивший на стене длинную черную полосу, загибавшуюся на потолок, колебался от ветра, дувшего отовсюду, и едва-едва освещал массу храпевших и охавших людей; все они лежали вповалку на полу; тут виднелись солдатские шинели и деревянные ноги вместо настоящих; мелькали узлы богомолок, перевязанные покромками; виднелись мешки плотников, тряпье, лохмотья.

Появление будочников произвело некоторое волнение; все закопошилось и вдвойне заохало. Несколько солдатских шинелей исчезло, укатилось в соседние, еще более холодные и темные комнаты. Среди ночлежников если не все, то большинство были люди вовсе не подозрительные; так называемых "Пешковых" не пускают по ночам на постоялые дворы, и этим безвыходным положением пользуются ловкие люди: они нанимают за бесценок какую-нибудь развалину и загоняют туда одиноких скитальцев, собирая с них деньги за ночлег. Несмотря на это будочники бесцеремонно относились ко всякому из этой оборванной и одинокой толпы.

– Разговаривай!
– кричал Прохоров, самый опытный в сыскных делах.
– Это что за узел?

– Сухарики, отец, сухарики, батюшко... хоть всеё обыщи...

– Сухарики! Ну-ко, ну... куда суешь-то?

– Куда мне совать! Господи батюшко!

– Говорю, подай! Это откуда платок? Э-э, брат! Да ты кто такая?..

– Странница, отец родной, скитаюсь.

– Покажи-ка вид... Э-ге-е! Возьми ее... эй!

– Голубчики!..

– Покрепче приструни!.. Слышишь! Это что?

– Соль, соль, отец родной!

– Повернись... Ну-ко, встань, поворачивайся!.. Ты кто такой? Вид есть?

– Плотник, рабочий.

– Вид покажи!..

– Ды он у меня, вид-то...

– Эй! Привяжи его к богомолке... там разберем!

Все население ночлежного дома встало с своих мест, закопошилось, перетряхивало тряпки, лохмотья, охало... Повсюду слышались слова: "Хоть всеё обыщи... господи...", и тут же раздавалось: "Эй, ты! Ну-ко, повернись... Отставно-ой? Нет, погоди!" и т. д.

– Что зарылся-то? у меня, брат, прижукнуться мудрено!
– произнес Прохоров, останавливаясь около одного спавшего человека. Это был дряхлый старик, почти раздетый и седой как лунь; из-под дырявого кафтанишка, которым накрылся он, виднелись две маленькие шершавые детские головки.

– Господи помилуй!..
– зашептал старик, поднимаясь.

– Чешись!
– перебил Прохоров, - разговаривай!.. Вид покажи...

– Есть, есть... Пашпорт есть, - кротко и торопливо шептал старик, ощупывая свое логово.
– Есть.

– Это чьи дети? Покажи-ко узел...

– Внучки, внучки... батюшка. Погорелые! Было все, стало - нету ничего! Дочернины детки-то!

– Узел чей?

– Чужой узелок... чужой! Нету узлов... Ни узлов, ни-и...

ничего нету!.. Побираемся... где узлам быть, постелиться нечем!.. Нету...

– Пашпорт!

– Есть, есть!.. Это есть!., уж где разутым, раздетым...

– Он пьяница!
– раздалось вдруг из толпы ночлежников.
– Вы ему, ваше благородие, не верьте... Ему добрые люди помогают, и то он не имеет своих правилов...

– Помогают, батюшко, помогают!..
– так же кротко отвечал на это старик.
– Слепыми полушками помочь оказывают...

– А тебе мало?
– слышалось в толпе.
– Твоего внучка-то намедни барин одел, а ты снял с него одежду-то... где она?

Пропил!

– Проел я одежду, кормилец, - не пропил! Дай бог барину - точно наградил... И франтовитым одеянием даже наградил... Ну, проел я его! Да!.. Нету ничего...

– Нет, вы бы его, ваше благородие, в частный дом... Потому, смущение от него большое... Вы бы его, вашбродие, сцапали бы.

– Нельзя, голубчик, нельзя!..
– кротко продолжал старик, глядя в землю...
– Невозможно этого... Не за что сцапать-то!

И шиворота-то у меня настоящего нету... Не уймешь.

– Вы ему, вашескобродие, не верьте!
– прибавил голос из толпы.
– От него и на нас мараль идет...

Но нельзя было не верить старику: у него действительно не было порядочного шиворота... Мымрецов, высвобождавший руку из правого рукава, чтобы соколом налететь на пьяницу, при последних словах старика совсем остолбенел и потерял сознание. Таким образом, благодаря отсутствию шиворота старик остался нетронутым в своем логове, с своими дочерними детками, с холодом, голодом и правом на побирушество.

Да, бывали, бывали подобные происшествия с Мымрецовым.

Почему это он не торопится и не суетится, как обыкновенно, а не спеша, вяло, нехотя идет на призыв? Это верный знак, что нет места его теории в предлагаемом деле.

Вот его пригласили на пивоваренный завод, где один рабочий, испуганный рекрутчиной, бросился в котел с кипятком и обжегся. Мымрецов молча и угрюмо смотрит на охающего и распухшего мужика и ясно видит, что некуда его тащить. Желая успокоиться, он дает оборот своим мыслям: "нельзя ли его по крайней мере не пущать?" Но и это оказывается невозможным. Чтобы окончательно не скомпрометировать себя перед толпой народа, Мымрецов наконец решается объявить свое суждение:

– Ну, что ж зевать-то?.. По какому случаю шум?.. Уж ежели ты, к примеру, влетел в котел, следственно, ты здорово, например, обжегся... Будем так говорить... Чего ж зевать-то?..

Затем он ушел, а умирающий продолжал лежать и охать...

Бывали такие случаи.

А в доказательство того, что судьба вознаграждала Мымрецова за эти страдания, вернемся к сыщику.

– Теперь нам надо, вашескобродие, поспешить, - говорил ему Прохоров, выбравшись из ночлежного дома.
– Попусту много промешкали... Надыть нам поторапливаться, а то вор-то, поди-ко, где уж щелкает...