Будка

Но вор, впрочем, недалеко ушел от них. Он притаился в лачужке в конце города, в овраге; здесь жила его жена с ребенком и какой-то старый солдат-калека. Чемодан был давно распакован; в нем оказалось роскошное детское белье и разные туалетные вещи.

Мало было поживы вору от этого добра. Роскошь его слишком приметна для того, чтобы не навести в этой бедной стороне на вопрос: "где ты взял этакое?" Тем не менее похититель коечем воспользовался и успел спустить. При разборке чемодана старый солдат получил в подарок ножик из слоновой кости и коробку пудры с золотыми украшениями. Когда сыщик с солдатами подобрался к лачуге, внутренность ее была ярко освещена; на полу, около развороченного чемодана, спал, закрывшись, человек - это был вор. Солдат сидел на лавке и повертывал в руках то ножик, то коробку, ухмылялся и бормотал:

– И духовитая, провалиться ей!.. Пойду в свою сторону - снесу... Надумают же!.. Эва, ножик-от, тупой... Ни то им резать, ни то шут его разберет... Песок не песок, а поди, чкнись укупить!..

Старик нюхал коробку, качал головой и ухмылялся.

Прямо против окна стояла женщина, высокая и красивая, на руках ее был мальчик не больше году от рождения; на нем была надета одна из роскошнейших краденых рубашечек, не закрывавшая, впрочем, ни грязных рук, ни ног, ни чумазого детского личика.

Мать подбрасывала его к потолку, тормошила и, слегка щекоча ему грудь, говорила:

– Ну, чем не графский барчонок? Ну, чем ты только не красавчик, чем не ангелочек?

– Отворяй!
– загремев кулаком в окно, гаркнул Прохоров.

В лачужке заметались; солдат начал торопливо прятать пудру в сапог; спавший человек вскочил, бросился в дверь; но его встретил Мымрецов.

– Вот он - ты!
– сказал будочник.

– Вот он, вот он!..
– бессознательно бормотал вор, остановившись.

Скоро Мымрецов был удовлетворен.

V

Теперь необходимо обратить внимание на самую будку, так как деятельность Мымрецова, несмотря на довольно большое однообразие, в сущности решительно неисчерпаема; всякий шиворот непременно совмещает в себе целую драму, а пересчитать эти драмы - нет физической возможности. Поэтому-то мы и обратимся к нравам самой будки.

Кроме Мымрецова, его жены и случайных посетителей, иногда проводивших здесь тягостную ночь, в будке были еще постоянные жильцы; это были бедняки, не имевшие места, где бы приклонить голову. Если у них было что перекусить и выпить, они делились этим с будочниковой супругой и старались не запруживать будку своими нищими телами; в минуту безденежья и бесхлебья они прямо шли в будку и говорили будочнице:

– Авдотья! Мы к тебе...

– И когда только это провал вас возьмет!
– гневно отзывалась будочница, но не гнала их, во-первых, потому, что добрые сердца бывают и в храминах и в хижинах, а во-вторых, потому, что от жильцов частехонько перепадали на ее долю довольно вкусные и жирные куски пирогов. Жильцы ее принадлежали к артистическому классу "мастеровщины" и составляли захолустный оркестр. Состав и свойства этого оркестра довольно новы; чтобы познакомиться со всем этим покороче, мы должны зайти в будку в один из дней зимнего мясоеда.

В печке трещат дрова; в теплом и гнилом воздухе висит полоса дыма и слышится довольно плотный букет махорки; будочница орудует ухватом; Мымрецов занят отдыхом и молча поплевывает в угол. В это время в будку входит старичок мещанин; сначала он крестится, потом кланяется хозяевам и, стряхнув с рукава и воротника снег, говорит будочнице:

– Что, любезная, здесь Иван, музыкант, проживает?

– Это который на скрипке?

– Этот.

– Здеся... Да шут их знает, шатуны этакие... их, поди, с собаками не сыщешь...

При этом будочница подняла ухват кверху и постучала им в потолок...

– Сейчас!
– глухо отозвались с потолка.

– Аль они у вас под крышей зимуют?
– спросил мещанин.

– А то где же? Тут, чай, сам видишь, негде повернуться двоим... А иной раз пьяниц наволокут: хоть возьми завяжи глаза да беги вон.

– Так, так, - подтвердил мещанин.

– А что ж, думаешь, под крышей?
– продолжала будочница.
– Там им, погляди-кось, какое тепло-то!.. Труба горячая, что твоя лежанка...

– Так, так! Место духовитое... Труба дает теплый дух...

– Там им за первый долг валяться-то!..

– Это справедливо! место хорошее... место миловидное!..

Мещанин сел на лавку, погладил свои седые волосы и огляделся.

– Мешкают они что-то, - сказал мещанин, помолчав.

– Товарищей скликают... Что вы свадьбу, что ль, затеваете?
– спросила будочница.

– Да что будешь делать, матушка!

– Кто такие?

– Кушаковы, мещане... здешние жители. Вот внучку просватал за кондитера Ваньку...

– Это хромой-то?

– Хром, матушка, точно, что хром!.. Ну, дохтора обещались оттянуть эту хромоту-то... Беспременно, говорят, оттянем в другое место... И примочку дали, дай бог здоровья... Примачивайте, говорят, через два часа по столовой ложке...

– Ну, дай бог!

– Уж мы и сами бога молим... К спине бы ее, хромоту-то...

– В спину?
– спросил Мымрецов, неожиданно услыхав слово, так близко подходящее к шивороту.

– К спине, к спине, друг! Потому, надо так сказать: которая это нога кондитерова, то она более двадцати годов изувечена; ну, мы имеем упование на господа...

– Пьет-то он дюже!
– с соболезнованием проговорила будочница.
– А уж и девочка ваша!

– Девочка, одно слово! Рукоделью обучена...

– Первая по здешним местам девушка! Уж и мастерок!., ах!

– Ну, да ведь где, матушка, непьяного-то возьмешь? Кто не пьяница-то по нынешнему времени?

Мещанин вздохнул.

– И тяжка же наша женская часть!
– заговорила будочница, смотря в печку.
– Живет девушка невинная, чувствует про себя всякую любовь, а наместо того: - хвать! да за пьяницу!.. На увечья да на каторгу!..

– Родная!
– грустно сказал мещанин.
– Нету не пьяницто, нету их! У кондитера, у Ваньки, по крайности сейчас пятьдесят целковых есть! Да платье, погляди-кось, какое невесте подарил! Только что в двух местах маленько тронуто, а то все чистое, можно сказать - муре! Так-то-ся!.. Санта-дубовое обещался - случай есть... Вот и гляди на него! каков он кондитер-то...

При этих словах будочница замолкла. Мымрецов, слушая эти разговоры, начал как-то таинственно покряхтывать, пошевеливаться, и будка неожиданно услыхала следующую речь: