Будущее
Шрифт:
А там, где последние видимые летающие острова тают в дымке, мироздание схватывает кольцо горизонта. Я впервые вижу ту ничтожно тонкую линию, которая отделяет землю от неба. Когда выбираешься наружу на нижних или средних уровнях, перспектива всегда загромождена, и все, что видно между стволами башен – это другие башни, а если случится просвет и между ними, в нем уж точно не высмотреть ничего, кроме башен еще более далеких.
Вживую горизонт не слишком отличается от того, что нам показывают на настенных экранах. Конечно, внутри ты всегда знаешь, что перед тобой просто картинка или проекция, что настоящий горизонт – слишком ценный ресурс, что оригинал достается лишь тем, кто способен за него платить,
Я зачерпываю горсть мелкого белого песка. Он такой нежный, что мне хочется приложиться к нему губами.
– Вы не отвечаете на мои вопросы, – делает мне замечание она.
– Простите. Что вы спрашивали?
Пока она прячется за стрекозиными окулярами своих очков, нет никакой возможности определить, действительно ли ей интересно мое мнение, или она просто исполнительно развлекает меня, как и распорядился ее муж.
Ее колени идеальны. Ее загорелые голени, оплетенные золотыми ремешками высоких сандалий, сияют отраженным сиянием солнца. Лак на ногтях – цвета слоновой кости. Пальцы грациозны, как побеги ивы.
– Как вам у нас?
У меня готов ответ.
Я, а не ты, я должен был бы родиться беспечным лоботрясом в этом райском саду, принимать солнечные лучи, как должное, не видеть стен, никогда не знать этого мерзкого, липкого страха, жить на воле, дышать полной грудью! А вместо этого… Я совершил одну-единственную ошибку – вылез не из той матери, и теперь всю свою бесконечную жизнь должен за нее расплачиваться!
Я молчу.
Из интерната я вынес один полезный рефлекс: мое лицо отучилось отображать какие-либо эмоции, кроме веселья. Показать страх значит проявить слабость, показать любовь значит проявить слабость, и показать гнев тоже значит проявить слабость. Когда другие не могут прочесть твои чувства, они не могут и спланировать следующий удар. А веселье отлично дезориентирует противника. Поэтому на все случаи жизни у меня улыбка. Если я не научился бы пользоваться ей, мимика у меня была бы как у паралитика.
– У вас тут похоже на огромные песочные часы, – я широко улыбаюсь госпоже Шрейер, просеивая белые крупинки и жмурясь на солнце, которое висит в зените, точно над стеклянным куполом.
– Вижу, для вас время все еще течет, – она, наверное, глядит на струящийся меж моих пальцев песок. – Для нас-то оно давно остановилось.
– О! Даже время бессильно перед богами.
– Но ведь это вы называете себя Бессмертными. Я-то как раз простой человек, из плоти и крови, – не слыша издевки, жеманно возражает она.
– Однако шансов умереть у меня куда больше, чем у вас, – замечаю я.
– Но вы же сами выбрали эту работу!
– Ошибаетесь, – улыбаюсь я. – Можно сказать, что работа выбрала меня.
– Значит, убивать – ваше призвание?
– Я никого не убиваю.
– А я слышала обратное.
– Они делают свой выбор сами. Я всегда следую правилам. Технически, я, конечно…
– Как скучно.
– Скучно?
– Я думала, вы убийца, а вы бюрократ.
Мне хочется сорвать с нее шляпу и намотать ее волосы на кулак.
– А вот сейчас вы смотрите на меня как убийца. Вы уверены, что всегда следуете правилам?
Она сгибает одну ногу в колене, тень
захватывает больше места, воронка расширяется, теперь я на самом ее краю, сердце тянет, в груди вакуум, вот-вот ребра начнут проламываться внутрь… Как эта избалованная дрянь проделывает такое со мной?– Правила снимают ответственность, – взвешенно произношу я.
– Боитесь ответственности? – она вздергивает бровь. – Неужели вам все же жаль всех этих бедолаг, которых вы…
– Послушайте, – говорю я. – Вам, наверное, никогда не приходило в голову, что в таких условиях, как вы, живет не все человечество? Вам, может быть, неизвестно, что пять квадратных метров на душу населения – норма даже на приличных уровнях? А вы помните, сколько стоит литр воды сверх нормы? А почем киловатт? Простые люди из плоти и крови ответят на этот вопрос, не задумываясь ни на секунду. И они знают, почему вода, энергия и пространство столько стоят. Из-за этих ваших бедолаг, которые, не присматривай мы за ними, окончательно обрушат и экономику, и наши башни. Включая и вашу башню из слоновой кости.
– Вы очень красноречивы для головореза, хотя я узнаю в вашем пламенном выступлении целые пассажи из выступлений моего мужа. Надеюсь, вы не забыли, что ваше будущее в его руках? – холодно интересуется она.
– С моей работой привыкаешь больше ценить настоящее.
– Ну да… Когда ежедневно воруешь будущее у других… Пресыщаешься им, видимо?
Я поднимаюсь со своего места. Сука господина Шрейера словно подобрала где-то в кабинете своего мужа пульт управления мной и теперь жмет на все кнопки подряд, пытаясь разобраться в моем устройстве. Так дело не пойдет.
– Что вы улыбаетесь? – ее голос звенит.
– Думаю, мне пора. Передайте господину Шрейеру, что…
– Вам опять жарко? Или тесно? А вы представьте себя на месте этих людей. Ведь вы караете их только за то…
– Я не могу оказаться на их месте!
– Ах да, этот ваш монашеский обет…
– Дело не в нем! Просто я понимаю, какую цену платим мы все просто из-за того, что кто-то не может сдержать себя! Я сам плачу эту цену! Я, а не вы!
– Не врите себе! Вы просто не можете понять этих людей, потому что вы – кастрат!
– Что?!
– Вам не нужны женщины! Вы заменяете их своими таблетками! Вы ничего не можете!
– Какого черта?! Все, с меня хватит! Честь имею…
– Вы ведь такой же, как он! Идейный импотент! Смейтесь, смейтесь! Вы знаете, что я говорю правду!
– Тебе нужно, чтобы я…
– Вы… Что?! Отпустите…
– Ты хочешь, чтобы…
– Отпусти! Тут везде наблюдение… Я… Не смей!
– Эллен! – рокочет в глубине сада вельветовый баритон. – Дорогая, где вы?
– Мы на пляже! – она не сразу успевает стряхнуть со своего голоса хрипотцу, и ей приходится через миг переговаривать все заново. – Мы тут, Эрих, на пляже!
Госпожа Шрейер оправляет смятое кофейное платье, и за секунду до того, как ее муж появляется из зарослей, успевает залепить мне пощечину – злую, настоящую. Теперь я ее заложник, говорю я себе в тупом безразличии. Чего мне ждать от этой суки? Отчего она так вдруг на меня взъярилась? Что вообще только что между нами произошло? Я так и не увидел ее глаз, хотя шляпа лежит, сброшенная, на песке.
– А… Вот вы где!
Он выглядит именно так, как его проекции в новостях. Безупречно. Совершенно. Как и полагается небожителю. Естественно: его жена именно потому богиня, что он сам – бог. Со времен римских патрициев такая красота и такое благородство черт возвращались на грешную землю только единожды – в Голливуд пятидесятых годов двадцатого века, чтобы потом снова исчезнуть на долгие столетия. И вот – новое их пришествие. И последнее, потому что Эрих Шрейер не умрет никогда.