Будущее

– Достичь? Разве я не уже один из Бессмертных? – шучу я.

– Разница такая же, как между человеком и животным, – он вдруг снова являет мне свое пустое лицо. – Очевидная человеку и неочевидная животному.

– Значит, мне еще предстоит эволюция?

– Само собой ничего не происходит, – возражает Шрейер. – Животное из себя надо вытравливать. Вы, кстати, не принимаете таблетки безмятежности?

– После интерната – нет.

– Очень зря, – добродушно укоряет меня он. – Ничто так не поднимает человека над собой, как они. Советую попробовать снова. Ну что ж… На брудершафт?

Мы чокаемся.

– За твое развитие! – Шрейер высасывает все содержимое своего шара до дна, опускает его на песок. – Спасибо, что пришел.

– Спасибо, что пригласили, – улыбаюсь я.

Когда бог ласково говорит с мясником, для последнего это скорей означает грядущее заклание, чем приглашение в апостолы. И кто, как не мясник, сам играющий в бога со скотиной, должен бы это понимать.

Глава 2. В гробу

Выпустите!

Тесно! Плечи упираются в стенки. Ноги почти достают до края. Я могу только лежать. Стоит мне попытаться сесть, как я бьюсь лбом о крышку, которая нависает совсем близко от моего лица. Толкаю ее обеими руками, резко – кулаки вязнут в пористой упругой массе – обивке капсулы, в которой я заперт.

Два метра в длину, пятьдесят сантиметров в ширину и пятьдесят – в глубину. Где-то за головой мягко шипит клапан вентиляции. Стоит подумать, что будет, если он выйдет из строя, как меня стискивает удушье.

Мне надо вырваться отсюда! Я же могу пропустить… Пропустить…

Движением шурупа или червя я переворачиваюсь со спины на живот. В который раз пытаюсь встать на четвереньки, чтобы выдавить крышку хребтом. Но полуметра высоты не хватает на то, чтобы распрямить колени и локти.

Идут мои третьи сутки в этом гробу. Капсула должна была открыться еще два дня назад, но кто-то вывел ее из строя.

Внутри стоит черная темнота. Корпус из прочного композита душит любые звуки. Мне не слышно ничего из того, что творится снаружи, а там никогда не услышат моих криков. И нельзя кричать, иначе перестанет хватать воздуха. Его втекает сюда столько, сколько нужно, чтобы насытить ровно дышащего спящего человека. Нельзя кричать…

Надо выровнять дыхание. Успокоиться. Собраться с мыслями!

– - Выпустите меня отсюда!!! – ору я.

Голод уже заглох. Очень хотелось есть вечером первого дня и весь второй. Во сне я ел. Батончики из кузнечиков – хрустящие, солоноватые, великолепные. Стейк в красном соке. В жизни мы видим стейки ровно раз в год, в праздники. Спроси меня, какой у стейка вкус, как он пахнет, я никогда не смогу не то что описать его, но и самому себе вообразить. А во сне он был совсем настоящий, нежный и живой, горячий. Я съел свою порцию, и мне дали добавку. Потом отнял у Пятьдесят Пятого и его кусок.

Вчера я думал, что сдохну с голода.

А сегодня мне снилось, что я ищу воду. Кран с водой. Бассейн. Стакан воды. Теперь мне не надо ничего другого. Я готов дать добровольное согласие на то, чтобы остаток дней провести в этом тесном ящике, если только меня будут регулярно поить. Язык распух, глаза сохнут. Высохшие глаза видят высохшие сны.

Я жалею, что три дня назад не догадался пить свою мочу. Я подумал об этом слишком поздно, когда она уже иссякла. Астронавты пьют свою мочу по пути к дальним звездам. Они фильтруют ее, конечно, и называют это ресайклинг, но сути дела это не меняет.

Почему я так уверен, что пошел уже третий день? На самом деле, понятия не имею, сколько часов прошло. Когда черно и глухо, время замирает. Я отмеряю его своими снами, потому что больше нечем. Убиваю его, разговаривая вслух сам с собой, пока не перестаю быть уверенным, что человек, с которым я говорю – это я.

Человек не может вынести без воды больше трех суток. Если бы прошло больше времени, я бы уже был мертв.

– - Вы что, хотите, чтобы я умер?! – кричу я.

Может быть, хотят. Я не знаю, чего они хотят.

Или я уже мертв? Наверное, в посмертии все точно так: непроглядная тьма, ватная тишина, бесконечность. Я умер и сам не заметил этого. Мертвый… Я кусаю себя за руку, чтобы отогнать липкое наваждение.

Я не хочу умирать. Умирать – глупо.

Но еще больше я боюсь, что, запертый кем-то в капсуле, я не узнаю, что пришел мой черед пройти испытание. Так и не смогу попытать удачи, воспользоваться шансом преодолеть испытание и вырваться из лагеря…

Страшно остаться в лагере навечно. Навсегда застрять в этом проклятом герметичном коконе, из которого невозможно сбежать.

Мой гроб – один из тысячи, вмурованных в стены огромной хромированной спальни. Дверцы, дверцы, дверцы – сто рядов вдоль, десять вверх. В старинных видео так выглядят банковские ячейки. Или морг. И то, и другое теперь упразднено.

Глава 3. О лагере

Разумеется, я хотел сбежать отсюда. Вырваться наружу! Среди нас нет такого, кто не строил бы такие планы – по-детски отчаянные. И нет такого, кому это удалось бы. Дело не в неприступных стенах, не в безжалостной охране, не в показательных казнях тех, кто пытался совершить побег.

Просто бежать некуда.

Потому что нет никакого снаружи, а есть только одно сплошное внутри.

Лагерь – закрытое, запечатанное помещение. Три этажа, соединенные тремя лифтами. На каждом этаже – кольцевые коридоры, заполненные негаснущим белым светом, и одинаковые стеклянные двери. Пятьсот тридцать четыре шага в каждом коридоре. Двадцать дверей на первом этаже, тридцать на втором и двадцать одна на третьем.

Тридцать шесть стандартных, безликих классов. В каждом установлены двадцать пять стульев и проектор. Все учебные пособия проецируются: глобусы, цепи ДНК, черепа неандертальцев. В лагере нет места для всего этого хлама, говорят вожатые. Единственное пособие, к которому можно прикоснуться, это оружие.

Пятнадцать бойцовских рингов, оборудованных стоками в полу и системами наблюдения, выйти из которых можно только через двойной буфер с детекторами возбуждения и опасных предметов.

Склад воспитанников, огромная голая комната со стенами из зеркального железа, с тысячей номерных дверец. За ними – выдвигающиеся саркофаги, в которых хранятся спящие люди. Номера, которыми мы обозначены и которыми называем друг друга – это не наши имена. Это номера гробов, в которые нас распределили. Если по какой-то причине воспитанника переводят в другую капсулу, его номер меняется. Логично.