Царевна Софья и Петр. Драма Софии
Шрифт:
Кроме тех вышеназванных принцесс, Авдотья, или Доротея, Екатерина, Софья, Мария, Феодосия или Феодора, были родные сестры по отцу и матери царя Иоанна Алексеевича [203] ; мать их была из рода Милославс-ких [204] . Царь Пётр и царевна Наталия [205] были от второго брака Алексея с девицею из рода Нарышкиных [206] .
Супруга царя Иоанна была из рода Салтыковых, имя ее Марфа [207] ; все ошиблись, полагая, что она родит сына, так как она родила дочь [208] .
203
Имеются в виду царевны Евдокия (1650–1702), Екатерина (1658–1718), София (1657–1704), Мария (1660–1723) и Феодосия (1662–1713) Алексеевны.
204
Мария Ильинична, супруга царя Алексея Михайловича (1647–1669), родила ему восемь дочерей и пятерых сыновей; из детей пятеро не пережили отца.
205
Царевна Наталия Алексеевна (1073–1716), единоутробная сестра Петра и участница его «потех».
206
Девица
207
Нёвилль спутал Прасковью Фёдоровну Салтыкову, супругу царя Ивана Алексеевича, и Марфу Матвеевну Апраксину (1664–1715), вдову царя Фёдора Алексеевича.
208
Анну Иоанновну (1693–1740), императрицу Всероссийскую с 1730 г.
Царь Пётр женился на девице из дома Лопухиных, по имени Марфия или Марфа [209] . Она так испугалась, бывши принуждена следовать за супругом своим в его ночном побеге, почти полунагая, чтобы спастись от смерти, — что неизбежно и случилось бы, если бы не предостерег младший Голицын, — что выкинула через несколько дней после этого. Но взамен того она родила сына в прошедшем феврале месяце, и рождение этого царевича [210] нанесло последний решительный удар партии царевны Софии. Возвращаемся к нашему рассказу.
209
Марфа — Евдокия Фёдоровна Лопухина (1669–1731) — несчастная жена Петра (1689–1698), мать царевича Алексея, казненного отцом. Трогательные чувства Евдокии к мужу служили нестерпимым укором его развратной жизни. Во время заграничной поездки Пётр приказал постричь царицу, но ни у кого не поднялась на это рука; даже по возвращении царя архимандрит, которому было приказано насильно постричь Евдокию, предпочел казнь. Фиктивно постриженная в Суздальском Покровском монастыре, царица жила мирянкой, пользуясь огромным уважением духовенства и народа, жалевшего страдалицу, отец и дядья которой были сосланы, а один запытан Петром насмерть. Решив умертвить сына, Пётр не постеснялся обвинить его мать в прелюбодеянии и заточить в Шлиссельбург; умерла она в московском монастыре.
210
Алексея Петровича (1690–1718), убитого по приказу отца.
Итак, две тетки царевны Софии и сестра её отправились в Троицкий монастырь с целью примирить племянника с племянницей. Придя в то место, где укрылся Петр, они просили его не верить слухам, заставившим его бежать; уверяли его, что тут вышло какое-то недоразумение, которое употребляют во зло, стараясь поссорить его с сестрой, и что он может возвратиться в Москву совершенно спокойно и безопасно.
Царь Пётр отвечал царевнам, что совсем не пустой испуг заставил его бежать и что действительно составлен был заговор умертвить его мать, его супругу, его дядей и его самого. При этом он рассказал им такие подробности заговора, что тетки не могли более спорить. С ужасом и плачем говорили они, что не участвуют в таком страшном заговоре, и клялись, что не возвратятся в таком случае в Москву, но хотят жить и умереть вместе с ним.
Узнав о плохом успехе переговоров теток своих с царем и недоумевая, что оставалось ей теперь предпринять, царевна Софья обратилась к патриарху (Иоакиму) и, объяснив ему свое горе, сумела так подействовать на него, что добрый человек предложил ей свое посредничество. В тот же день поехал он к царю, рассказал ему о причине своего приезда и говорил все, что только мог придумать для примирения всего царского семейства. Но он был весьма изумлен, когда ему сказали, что заговор распространяется и на него, ибо в нем участвует Лигомед, или игумен Сильвестр [211] , который, в случае удачи заговора, будет патриархом. Такие известия очень встревожили патриарха, и он почел за лучшее остаться в Троицком монастыре, пока дело объяснится и все успокоится, издав между тем повеление захватить всех изменников.
211
Сильвестр (Симеон Агафонникович Медведев, 1641–1691), сын курского купца, служил подьячим в приказе Тайных дел (1653–1670), который оплачивал его образование в училище Симеона Полоцкого, сотрудничал с канцлером Ординым-Нащокиным, поэтому годы правления Матвеева провел в дальнем монастыре, где и принял постриг. При царе Фёдоре вернулся в Москву и принял активное участие в просветительских реформах (1677–1682). Настоятель Заиконоспасского монастыря (близ Никольских ворот Кремля) возглавил бесцензурную Верхнюю типографию, открыл славяно-латинское училище, сформулировал утвержденные царем принципы независимого и всесословного московского университета. Смерть Фёдора привела к гибели этих учреждений и проектов; при Софье просветительная деятельность Сильвестра переходит в публицистическую плоскость: ученый-богослов и историк, поэт и книгоиздатель отстаивает право каждого человека самостоятельно мыслить, доказывает, что «власть, неправду глаголющую, отнюдь слушати не подобает»! В борьбе с противниками науки и свободной мысли общественное мнение склонялось на сторону Сильвестра, и без помощи государственной репрессивной машины патриарх Иоаким не мог расправиться с ним. Осуждение просветителя как государственного преступника, грязного заговорщика, стремившегося к власти, было условием союза Иоакима с Нарышкиными при свержении Софьи и Голицына. Ученого старца пытали вдвое сильнее, чем самого Шакловитого, но ни пытками, ни долгим заточением (с указом «бумаги и чернил отнюдь не давати!») не смогли вырвать ложного признания и отречения от научных взглядов. Мудроборцы и Нарышкины смогли лишь отрубить ему голову на Лобном месте, признавая просветителя не менее опасным для тёмной власти, чем Степан Разин.
В большем против прежнего затруднении царевна собрала всех своих приверженцев и советовалась с ними, что ей делать. Решено было, что окольничего Шакловитого скроют во дворце, а игумену Сильвестру дадут возможность спастись.
Сама же царевна с Голицыным и другими друзьями своими отправилась в Троицкий монастырь, чтобы постараться примирить брата, который со своей стороны прислал уже второй приказ стрельцам немедленно всем явиться к нему и привезти с собой изменников. Царевна не была еще на половине дороги, когда встретил её посланный Петром боярин Троекуров [212] и сказал, что она должна ехать обратно, уверяя, что её не примут.
212
Боярин Иван Борисович Троекуров при Алексее Михайловиче управлял Иноземным, Рейтарским и Монастырским приказами, при Фёдоре — Московским судным, при Софье — Поместным, а после ее свержения — Стрелецким (1689–1700). Видный администратор и воевода склонялся на сторону Нарышкиных
и Петра; был послан возвратить Софью от Троицы в Москву как человек, заслуживший ее доверие.Убежденная, что опасно было бы ослушаться и что у брата действительно ожидает её плохой прием, царевна воротилась в Москву. На следующий день стрельцы и немцы все явились в Троицкий монастырь. Бояре, по общему совету, решили послать захватить всех заговорщиков, где бы они ни находились.
Полковник Сергеев [213] с 300 человек был отправлен исполнить это поручение. Немедленно по приезде своем в Москву он пошел прямо в царский дворец, громко требуя выдачи Федьки Шакловитого. Вследствие открывшейся измены Шакловитого его называли уже не Фёдором или Феодором, но уменьшительным именем, что у москвитян означает презрение.
213
Сергеев Сергей Григорьевич, стольник и стрелецкий полковник; его полк в Киеве был наиболее далек от «шалости» в 1682 г. и по приходе Софьи к власти занял привилегированное положение в Москве. Арест Шакловитого позволил Сергееву стать во главе Стремянного полка ближней охраны царей.
Царевна сначала оказала было некоторое сопротивление, но видя, что полковник очень решительно требует исполнения приказа и предчувствуя, с другой стороны, худые последствия дальнейшего сопротивления, выдала ему Федьку и его товарищей. Преступники, закованные в цепи, были препровождены в Троицкий монастырь в простой телеге.
С другой стороны, Голицын, видя близость падения всего своего величия и желая сделать все возможное для сохранения его, решился добровольно отправиться к царю. Он взял с собой сына своего Алексея, друзей, дворецкого Толочанова [214] , великого казначея Ржевского [215] , воеводу севского Неплюева, советника своего и любимца, свою креатуру Змиева [216] , который в армии был генерал-комиссаром, и своего близкого приятеля, некоего Косагова [217] . Но ворота Троицкого монастыря оказались закрытыми для него и для его свиты. Вслед за этим к нему и его друзьям была приставлена стража с воспрещением им выходить из своих жилищ.
214
Окольничий Семён Фёдорович Толочанов, видный администратор и сторонник Голицына, был в это время судьёй приказа Большого дворца (см. прим. 189).
215
Окольничий и думный генерал Алексей Иванович Ржевский, в прошлом — воевода вятский (1678–1679) и судья Доимочного приказа (1681), участвовал в работе Земского собора под руководством B.B. Голицына (1682) и заслужил доверие канцлера, поручившего ему управление главными финансовыми учреждениями России: приказами Большой казны и Большого прихода (1682–1689). Нарышкиными послан воеводой на Самару (1689–1690) и вскоре отстранен от дел.
216
Думный генерал Венедикт Андреевич Змиев, с 1682 г. окольничий, затем ближний окольничий. Почти полвека отдал военной службе (1649–1697), выдвинувшись из рейтар в боях со шведами и поляками. Полковничий чин получил за отличие при штурме Куконоса (1656), в войне с турками и крымчаками возглавил корпус и был удостоен высшего военного чина (1674–1679). Выдающийся строитель регулярной армии, внес большой вклад в разработку ее стратегии и тактики, формирование офицерства. Тесно сотрудничал с В.В. Голицыным еще при Фёдоре Алексеевиче, помогал канцлеру и его сыну в управлении Иноземным, Рейтарским и Пушкарским приказами (1682–1683) и в Крымских походах. Победившие Нарышкины пытались пришить ему дело об измене и сослали в деревню, затем на воеводство в Курск и Пермь (1692–1695); при Петре дела генералу не нашлось.
217
Думный генерал Григорий Иванович Косагов получил высший военный чин при В.В. Голицыне, высоко ценившем неустрашимого и непобедимого полководца. Выслужившись из нижних чинов в драгунском строю, Косагов совершил множество невероятных подвигов на юго-западных рубежах в войнах с поляками, турками и татарами за Украину. Имя человека, способного, сбежав из заточения накануне казни, набрать несколько десятков храбрецов и сжечь Перекоп, в котором стоял хан со всей ордой, а затем уйти, не убив ни одного пленного, было в Диком поле легендарным. Именно Косагов совершил первые походы русских на Азов и вывел первую регулярную эскадру в Азовское и Чёрное моря (1673–1675), взял Чигирин (1676), громил войска Ибрагим-паши и Кара-Мустафы (1677–1678), сносил турецкие и строил русские крепости на юге. Конница Косагова была острием регулярной армии — подтвердила свою славу в Северной войне под командой Б.П. Шереметева. С увольнением Косагова в отставку в 1689 г. Россия потеряла лучшего полевого военачальника.
Едва только привезен был Федька в Троицкий монастырь, как его препроводили в большую залу, куда царь созвал всех бояр. Федьку расспрашивали четыре часа и потом увели в одну из монастырских башен, где его и пытали, или, лучше сказать, секли. Такая пытка называется «кнут». Жертву привязывают к спине сильного человека, стоящего прямо на ногах и опирающегося руками на особое приспособление, похожее на высокую, в человеческий рост, скамейку, и в таком положении наносят 200 или 300 ударов кнутом, преимущественно по спине [218] . Удары начинают наносить пониже затылка, и идут сверху вниз. Палач с таким искусством наносит удар, что с каждым разом отрывает кусок мяса, соответствующий толщине кнута. Подвергшиеся истязанию большей частью умирают или остаются калеками.
218
При пытке кнутом обвиняемого обычно вешали на дыбу.
Ему связали на спине руки, подняли на воздух, и палач стал наносить удары кнутом, по длине похожим на кучерский, но отличающийся тем, что ремни его из толстой и жесткой кожи. При каждом ударе ремни глубоко врезались в тело и причиняли ему ужаснейшие боли. После нескольких ударов кнутом Федька признался, что хотел умертвить мать царя, его самого и трех братьев его матери. Удовлетворившись этим признанием, его отвели в темницу. Отсюда он письменно изложил Петру все подробности заговора, оправдываясь тем, что его вовлекли другие в это жестокое дело, и указывая на виновников заговора.
Царь, хотя и был уверен в вероломстве сестры своей, не хотел, однако же, подвергнуть публичному позору принцессу царской крови, а князь Борис Алексеевич Голицын должен был употребить все свое влияние на царя, чтобы убедить его не пятнать его рода (князей Голицыных) казнью его двоюродного брата.
После Федьки были допрашиваемы еще семь других заговорщиков, которые должны были быть исполнителями предполагавшегося кровопролития. Их подвергли необыкновенной пытке, несравненно более жестокой, чем первая. Им обрили голову и, крепко связав их, стали капать на нее горячую воду. Мучение злодеев было до того нестерпимо, что они тотчас сознавались в своем преступлении и, подобно Федьке, открыли имена всех виновников и сообщников заговора.
Два дня прошло после этого в совещаниях о том, как наказать злодеев. Князь Голицын, сын его и друзья были осуждены в ссылку, и приговор им был прочитан государственным секретарем на ступенях дворцового крыльца. Стоя выслушал его Голицын, окруженный стражей, которая привела его из квартиры. Приговор Голицына состоял в следующих словах: «По повелению царя осуждаетесь выехать в Каргополь и оставаться там до конца ваших дней, лишенные милостей его царского величества. Милосердие его, однако же, таково, что он назначает вам по три су в день на пропитание. Его правосудие предписывает далее, чтобы все ваше имущество взято было в казну»{63}.