Чапаята

Саша был очень голоден. Он схватил хлеб еще до того, как мать подала щи.

Горбушка оказалась черствой, не поддавалась зубам ни в какую! Тогда он стал долбить ее ножом. Хлебные крошки разлетались в стороны.

Отец глянул на сына с укором, сказал:

— Хлебом не шутят!

— Я не виноват, что горбушка не жуется, а только крошится, — ответил Саша.

— Крошка тоже хлеб. Белые воюют против нас не только ружьями и пушками, но и хлебом.

— Буханками пуляются? — засмеялся Аркашка.

— Они не такие глупые, как другие озорники! Белые себе загребают весь хлеб подчистую, прячут зерно в лесах и на задворках, закапывают в землю. На прошлой неделе наши красноармейцы раскопали на огороде у кулака десять мешков с мукой.

— И что они сделали из муки? — спросил Аркашка. — Напекли пирогов?

— Нет! Красноармейцы десять мешков муки и другой хлеб, отобранный у богатеев, — весь до последней крошки — погрузили на поезд и отправили в город. Там сейчас голод. Сегодня на митинге наши красноармейцы приняли решение: хлебный паек, который отпустят им на обед, отдать голодающим детям. И я тоже буду есть щи без хлеба.

Жена Василия Ивановича принесла из кухни миску. Поставила ее на стол.

Аркашка взял в руку ложку, а кусочек хлеба отодвинул от себя подальше.

И Клава отдала свой ломоть отцу.

— Обойдусь без хлеба! — сказала она.

Лима и Верочка тоже отказались от своих кусочков.

— И я обойдусь!

— И я!

А у Саши от горбушки остались лишь мелкие крошки в горсти. Он протянул их отцу:

— Возьми мои крошки… В следующий раз, когда мне дадут новый кусок, я его весь отдам, как ты свой паек.

Отец одобрительно кивнул головой:

— Это вы хорошо придумали. Крошка по крошке — и наберется целый каравай.

Он сгреб куски в кучу, положил сверху свою ржаную порцию:

— Кому прикажете хлеб отдать?

— Голодным детям, — подсказал Саша.

— Тем, у которых папы на фронте, — дополнил Аркашка.

— Ну что ж, правильное решение! Мы, пожалуй, так и поступим.

Отец снова разделил хлеб на пять равных долек и сказал весело:

— На кого какой кусок глядит, тот и берите!

Малыши недоуменно переглянулись.

— Что же вы? Смелее! — сказал отец. — Али вы не голодные? Али папа ваш не фронтовик?.. А раз так, то красноармейский паек принадлежит вам по законному праву.

И он придвинул хлеб ближе к детям.

ПАПИН ЗАСТУПНИК

Захватили белочехи Николаевск и стали по домам шнырять — не прячутся ли где красноармейцы? Первым делом заглянули на чапаевскую квартиру. Там, конечно, пусто. Тогда они вывесили на улицах приказ: всякий, кто попытается укрыть семью красного командира, будет расстрелян без суда.

До самого вечера просидела Пелагея Ефимовна с детишками под железнодорожным мостом. По нему раз за разом проносились, громыхая, поезда. Когда стемнело, Пелагея Ефимовна подалась с детьми в лес. Вышли они на дорогу, а там — вражеский патруль. Юркнули в какой-то двор. Притаились.

Из дому показался человек в куртке — железнодорожник. Посмотрел удивленно на незваных гостей и вдруг сказал:

— А я вас знаю! Вы — Чапаевы. Вас белые по всему городу ищут.

Пелагея Ефимовна испугалась и попятилась с малышами к выходу.

— Да вы не бойтесь. Заходите в избу, — сказал хозяин.

Он плотнее задвинул засов на калитке и повел их в сени.

— Чехи ко мне утром наведывались, — сообщил он. — Теперь вряд ли нагрянут.

— А вдруг? — усомнилась Пелагея Ефимовна. — Из-за нас и вам придется страдать. Уж лучше где-нибудь схоронимся поблизости…

— У вас вон какой хвост, — кивнул хозяин на малышей. — С ним разве упрячешься? Нет уж, пусть у меня останутся, если не возражаете. Кому знать, чьи это дети? Не беспокойтесь за них. Уберегу. Да и вам не следует показываться. Спрячьтесь в подполье.

Хозяин отодвинул от стены в прихожей большой сундук, отодрал несколько досок от пола и помог Пелагее Ефимовне спуститься вниз. Прежде всего закрыл лаз сундуком, подал ей матрас, набитый соломой.

— Василий Иванович, слыхал я, где-то поблизости с войском, — сообщил он шепотом. — Потерпите денек-другой. Даст он чехам прикурить!

— Папка наш некурящий, — сказал Аркашка.

— Знаю, не курит, но белякам прикурить дает. Да так, что дым коромыслом! — усмехнулся хозяин и предупредил малышей: — А вы забудьте, что отец ваш Чапаев. Временно отец ваш — я. Понятно?

Саша понял сразу, а Аркашка заупрямился:

— Я папу никогда не забуду!

— Никто тебя и не просит забывать. Ты его в уме держи, а другим не болтай! — внушал Саша брату.

Аркашка забегал по комнате, твердя одно и то же:

— Я папу в уме держу, никому не говорю!

А на другой день в дом заявились чешские солдаты с винтовками. Один такой толстый, что ремень на его животе едва сходился, а другой — тонкий и длинный, как оглобля. Они посмотрели на испуганных ребятишек. Толстый ткнул пальцем в их сторону. Хозяин тут же объяснил:

— Моя жена к соседке ушла, а я за няньку.

И, согнув руки в локтях, стал показывать, как баюкают ребенка.

Чехи засмеялись. По-русски они, видимо, не понимали ни слова, но это поняли. Потоптались у порога, затем длинный подошел к печке, отодвинул заслонку и заглянул, нет ли чего поесть? В печке было пусто. Толстый затопал коваными сапогами к сундуку. Хозяин отвернулся равнодушно, словно это его не беспокоит.

Дети в углу встревоженно завозились.

Солдат поднял крышку сундука и стал брезгливо рыться в старых тряпках. Переворошил все, ничего стоящего не нашел и захлопнул сундук.

Саша облегченно вздохнул. Аркашка показал солдату язык.

Хозяин, чтобы отвлечь чехов подальше от сундука, пригласил их к столу. Солдаты выпили крынку молока, сладко причмокивая. Настроение у них поднялось. Они пытались завязать с хозяином беседу. Но он из их речи разобрал лишь одно слово: «Чапа… Чапа… Чапа…» Они повторяли это чаще других слов.

«Подождите, будет вам «Чапа»!» — подумал хозяин.

Толстый солдат зажужжал, как шмель:

— Яроплан… Чапа… Ж-ж-ж-жу… Саратуф…