Часослов

И оттого в любви его весомей,

сильней и злей был ненависти ток.

x x x

Итальянский побег, Господь, дерева Твоего

уже отцвел.

Как хотел он всего

лишь пораньше плодами украсить ствол,

но цвести устал и остался гол,

и не даст уж плода иного.

Но весну свою там Ты провел, Господь,

там твой Сын одевает в плоть

царствие Славы.

Слева - Силы - и справа

обратились к Младенцу - сиянию Слова,

И с дарами текли к нему снова,

и шли за ним,

и хвалу свою, как херувим,

пели всласть.

Ароматная Власть,

Он был Розою Роз,

тем к себе дал припасть,

кто без родины рос.

Прошумел в маскарадах средь метаморфоз

голосами эпохи, сумевшими с Ним совпасть.

x x x

И было там любимо Древо

Плода Бессмертного, там Дева,

чей страх так трогательно строг,

цвела из девственного чрева,

распутав сто к Тебе дорог.

Все приходило с ней в движенье,

в ней Новый Век - Дитя - воскрес;

Была царицею в служенье

Мария - чудо из чудес.

И в каждом благовесте звонком

с ней - каждый дом; и вот, Жена,

она была почти ребенком,

но так в себя погружена,

так им _Одним_ полна, что тыщам

спастись хватило бы, и свет

свидетельствовал: свет был нищим

в сем Винограднике Побед.

x x x

Но так же, как тяжесть плодов отшумевшего сада,

колонны, руины, разрушенная аркада,

и псалом без конца и склада

гнетут, - она

в часы иные ликом своим туманным,

не разрешившись еще Вечно Желанным,

к будущим крестным ранам

обращена.

Улегся вихрь, бесшумный и кромешный

а руки пусты.

Увы ей, не родившей Свет Безгрешный.

И ангелов чужой и безутешный

сонм страшен был ей, как во тьме кусты.

x x x

Такой писали Деву... Тот, чей гений

у солнца взял влеченье, тот с тоской

глядел, как зрело в ней самозабвенней

и чище всех, хотя в Страстях смиренней,

всеобщее: и живописцем пеней

он был всю жизнь, и плач водил рукой.

Покровом был чудесным скорби алой

на горестных губах, когда почти

в улыбку обращалась боль, прости,

что ангельским Семи Свечам нимало

здесь не открылось, хоть века свети.

x x x

Но несравненной ветвью в тишине

Бог, дерево, созреет в той стране,

где весть благую - летнюю - однажды

услышат в шумных кронах, там, где каждый

так одинок, как выпало и мне.

Ведь одинокому открыт Господь,

и многим одиноким не щепоть

а пригоршни. Лишь одиночке - горе.

У каждого - свой Бог. Но станет вскоре

понятно всем (и мне - в их хоре),

что в бесконечном разговоре,

наитьях, плаче, строгом споре,

в явленном бытии-просторе

_единый_ волен Бог волной.

И вот последний гимн земной

в пророке, в старце, в духовидце:

Плодами Бог укоренится,

крушите звонницы - молиться

пристало в час, когда в пшенице

безмолвие встает стеной.

Плодами Бог укоренится.

Тобой и мной.

x x x

Не верю, что ничтожной смерти яд,

пусть каждый день над нами торжествуя,

что он несет тщеты и тягот ад.

Не верю, что он чем-нибудь чреват;

есть время строить мне, еще живу я:

роз долговечнее, кровь - вечный сад.

Мой глубже смысл, чем наши игры в страх,

где смерть сама себе чума и пир.

Я - весь тот мир,

где ей упасть во прах.

....Как в тех

монахах - смерть глазеет из прорех;

ушли, вернулись, напугали всех,

кто впрямь боится их, друг с другом схожих,

их двое, десять, сотни? без помех

сухих, знакомых, вялых, желтых рук

вблизи мы видим мертвенный развод

вот, вот:

пустой рукав и никого вокруг.

x x x

Как быть, когда умру я, Боже?

Кувшин Твой (я разбит - и что же?)

Твое вино (прокисло тоже?)

Я смысл и дух Твой, всюду вхожий,

как будешь без меня, Господь?

Один, отрезанный ломоть,

бездомный снова, как вначале.

Ведь я - ремни твоих сандалий

спаду с Тебя, теряя плоть.

Лишишься Ты святейших риз.

Твой взгляд, ложившийся когда-то,

устав, мне на щеку - крылатый

за мной помчится, но к закату

заполыхает мир по скату

и взгляд на камни рухнет, вниз.

Как быть, Господь? Мне страшно, Святый!

x x x

Сквозь сон - х_Р_устящей сажи - шепот,

ты - г_Р_усть, нет, б_Р_ось, ты Русь печей.

Не знанье, не веков ручей,

Ты - _непонятный_, темный опыт,

Из ночи в ночь - в ночи ночей.

Ты - тот молящийся несмелый,

кто всем вещам дал смысл и вес.

Ты - звук псалма, Ты нотой целой

звенишь, подхваченный капеллой,

повторенный в басах небес.

Ты сам себе как темный лес:

Ведь Ты не из столпов высоких

над сонмом царственных свечей.

И не из дам прекраснооких.

Мужик заросший - ты исток их,

из ночи в ночь - в ночи ночей.

x x x

_Юному брату_:

Вчера, дитя, ты хаосом убит:

боясь, что жар растратится незряче

на радость духу?
– нет, мой друг горячий,

на чувственность... ведь ты из чувства сшит,

жених - в душе, что вожделеет стыд.

Страсть мучит, виды на тебя имея,

и плечи голые в уме встают.

В видениях, на лике что лился,

горит румянец внешних смут.

И змейки чувств, свиваясь в кольца, тлея,

от звуков огненных немея,