Часослов

в час по кресту простертых рук.

Я рисовал пазы и щели,

и слушал, как пустоты пели,

но вот мой замысел угас:

как бы волчцы вонзились в глаз

смешались линии, овалы,

и тут рука вошла в провалы

неведомого, и - отселе

чистейшая из форм зажглась.

И вновь не вижу - и молчу.

Что труд свершен, вот луч - примета.

Но, отводя глаза от света,

еще, еще творить хочу.

x x x

Таков мой труд дневной: над ним,

как чаша - тень моя... такую,

когда я (глина, но не дым!)

пишу, молитвой ли толкую,

как Праздник я тогда ликую

воскресный Иерусалим.

Я - Господа премудрый град,

тысячеуст, во мне - начала

Давидовы: псалтирь звучала

в груди и в сумрак излучала

звезда мне чудный аромат.

Все улицы ведут к восходу,

и если я далек народу,

то перерос его тщету.

Внимаю всем во мне идущим,

и одиночеством растущим

за утром утро обрету.

x x x

Неосажденные твердыни,

неужто враг вам никогда

не снился? Если бы отныне

он осадил вас на года.

Пока до голода, до страха

не доведет вас, паче зол:

вкруг ваших стен, золы и праха,

пейзаж ли духа он, иль плаха,

доймет того, к кому пришел.

Смотрите с крыш: он здесь и всюду,

не слаб, не потерял лица,

потворствовать не будет чуду,

не шлет к измученному люду

парламентера и гонца.

Он - стенобит, в камней он груду

разносит крепости глупца.

x x x

На миг забыв о себе самом,

во облацех я витал.

Бог - рифма там, где я - псалом,

и слух мой не устал.

Я снова здесь, и прост и нем.

Недвижен голос мой.

К молитве - лучшую не вем

опять склонюсь, немой.

Я вихрем в дверь иных из нас

стучался дотемна.

Я был средь ангелов сей час,

где свет, струясь в _Ничто_, угас

темна, бо, Глубина.

Так ангелы дыханьем уст

летят с Господних крон;

и пуст, как бы осенний куст,

Господь, - и все как сон.

Ведь больше веровали в свет,

чем в Бога черный вал,

и Люцифер стал им сосед,

когда сюда бежал.

Князь света, о, ему светло,

_Ничто_ чадит ему,

и вот горит его чело,

себя сжигая всем назло,

вымаливая тьму.

Эпох и сроков дневный бог

он их от сна воздвиг,

они летят к нему под бок,

в смех - Люцифер, и в крик

так он от боли изнемог

вот счастья властный лик.

А время - облетевший бук,

где край листа померк,

блестящих риз шуршащий звук,

когда их Бог отверг,

устав витать - он канул в мрак,

и так уж повелось,

что время не найдет никак

того, кто в суть вещей, Всеблаг,

врос до корней волос.

x x x

Тебя деянье возвестит

и свет перстов земной...

а смысл немного погостит

и рвется в мир иной.

Ведь смысл, он - размышлений плод,

лишь краешек надкусит тот,

кто мыслит до конца.

Но - чудный дар Ты, Твой приход

настигнет беглеца.

Ты вновь безмолвием речист,

не все ль равно - где Ты.

Все записал Евангелист,

забыв, что пуст простор и чист,

но в нем - Твои черты.

Все крепче я в пути моем,

все тверже тропы тьмы.

А коль друг друга не поймем

кто друг для друга мы?

x x x

Как в рубище в предсмертной тишине

царь к постригу готов, отъят от власти

так жизнь моя грозит всегда упасть, и

земель, подвластных мне, сбираю части,

во тьме глубин храня их от напасти:

боль чувств, как царь, повелевает мне.

За них, разрозненных, молиться б: слезно

сверх всякой меры строить так, чтоб грозно

было б: _величие_ и _красота_,

ведь никогда в себе не поздно

исповеданья дух серьезный

воздвигнуть: купол сине-звездный

с незримым золотом креста.

Ведь эти храмы не иное,

как псалмопения канон,

звук утешения, чудное,

почти спасенное земное

пред слух царей и юных жен.

x x x

И Бог велит писать мне прямо:

"Царь должен быть гроза и зов.

Так ангел лют в глазах упрямой

возлюбленной - дугой и рамой

моста - в историю веков".

И образа писать - с любовью:

"Как ни прискорбен ход веков,

кладу на чаши сих весов я

бессонных жен у изголовья,

смерть, искупающую кровью,

и городов тщету бесовью,

и всех царей, и всех шутов".

И Бог велит мне верить, ибо:

"Я - царь времен. И я - ничей.

Свидетель твой, я нем, как рыба,

друг одиночеств и вещей.

Я - око, бровь, дуга изгиба..."

И сквозь меня глядит он, либо

из ночи в ночь - в ночи ночей.

x x x

Так, не один из богословов

во тьму имен был погружен.

Ты - пробужденье юных жен,

Ты - битва, серебро покровов,

где юношества цвет сражен.

В Твоих аркадах, галереях

певцы сходились всех, земель,

и пировали в эмпиреях

искусство, чувство, боль и хмель.

Ты - час заката, свет вечерний,

что всех поэтов примирит;

на их устах Ты - беспримерней:

шагнув к звезде сквозь морок терний,

Тебе поэт свой блеск дарит.

Тебя несут псалтирионы

на крыльях сущей немоты.

И древний вихрь, во тьму влюбленный,

любой тоске овеществленной

придаст величия черты.

x x x

Пиитами рассыпан тут

(как вихрь прошел по ним, заикам!),