Часть

– А ты попробуй часто просись куда-то. – подаёт голос Чепчик, потирающий ушиб на скуле.-Сразу подумают, что тебе не нравится в них что-то или комиссоваться через дурку хочешь, или вообще стучишь на них. И тогда пиздец тебе будет. Так бы, конечно, все к ней ходили, хотя бы чтоб на бабу посмотреть, а не на рожи эти узкоглазые.

Смотрю на Чернобродского, у которого явно восточные черты лица. Но ему похуй.

– Щас, скоро 23-е февраля, тогда и узнаем, что такое настоящий пиздец. – мрачно говорит Филатов. Удивлённо смотрим на него, вспомнив о его существовании.

– А чего? – спрашиваю я.

– Как обычно. – Чепчик недовольно хмурит брови.
– Офицеры накануне съебутся бухать и на выходные и рота будет предоставлена сама себе. Тебе, N-ов повезло, ты на Новый год ещё не был здесь, тут жопа была. На 23-е будет хуйня такая-же. Будут все бухать и делать с нами, что захотят. Чёрные, узкоглазые, «деды». Блять… Может в госпиталь как-то свалить, пока не поздно…

Чепчик бросает нож в чан с водой и задумчиво смотрит куда-то вдаль.

– Это чёртовы шакалы всё. – говорит Филатов, поправляя ремень на толстом животе.

– А что они?

– Заметил, как нас расселили? Большинство чёрных вперемешку с русскими во второй кубарь, нас вперемешку с узкоглазыми в первый. Это чтобы они не сильно друг с другом враждовали. А мы страдаем и от тех и от других.

– Вот суки! – вскрикивает Чепчик, но тут же воровато смотрит на выход в цех, и уже обращаясь ко мне.

– Типа мы – русские стерпим, а они пусть не ночуют близко друг к другу! Вот суки!

– Харош пиздеть! – орёт из коридора старший сержант.
– Дочищайте быстрее и на бочки пиздуйте!

Выходим ротой из камбуза.

Толпимся, толкаемся, наступаем друг другу на ноги. Слышу звуки ударов.

На выходе из здания вижу, как Алиев вколачивает удары в голову рядового Семенова.

Тот быстро обмяк вдоль стены, прикрыв голову руками.

К ним подбегает Джамбеков и окунает пинки в тело парня.

Отворачиваюсь, выхожу с остальными. Встаю в строй.

Дежурный офицер не удосуживается нас пересчитать.

–Все здесь?

–Ага.

–Угу.

–Такточн.

–Шагом марш.

Идём к нашей «хрущёвке».

Из камбуза выбегают два тела и присоединяются к колонне. Доходим до места.

–Разойтись.

Строй разваливается, кто-то идёт к курилке. Я не курю и собираюсь идти в роту, но вижу одиноко идущую шатающуюся фигуру Семенова вдалеке.

Поднимаюсь на этаж, вглядываюсь в лица ребят моего прызыва, вспоминая, кому на вчера отдавал напрокат иголку.

–N-ов, выручай! – подлетает ко мне Точилкин.
– Денег надо.

–У меня нет, сколько надо?

–Чем больше, тем лучше. – морщит подбородок он так, будто собирается зарыдать.
– Мне сказали платить им или меня узкоглазые выебут.

–Да не выебут. Пугают просто. – пытаюсь я подбодрить товарища.

–Могут. В соседней роте уже опускали пацана так. Он в дурку съехал в итоге. Эти тоже могут…

У меня идёт мороз по коже.

–Правда нету? – смотрит Точилкин на меня глазами, полными мольбы.

–Правда. Я с таких ебеней приехал сюда, что мне письма даже не доходят, а про деньги вообще можно не мечтать.

Точилкин оглядывается по сторонам, перестав меня слушать, затем, увидев, Сорокина, несётся к нему.

Смотрю ему вслед и думаю, – как хорошо, что у меня пока получается оставаться здесь незаметным.

Надолго ли?

Ночью чёрные подрались с «восточными».

Я лишь видел в темноте, как Фахылов – мощный башкир-боксер, лихо влетел в потасовку и молниеносным ударом отправил Исламова в нокаут.

Отвернулся на другой бок, стараясь подавить себе ужас от мысли-куда я попал?

После этой драки давление на нас обострилось. Бить стали чаще и все подряд.

–Пацаны, есть пятьсот рублей? – с полными отчаянья глазами спрашивает Дайнеко нас, когда мы сидим в кубрике после утренней уборки.

–Ну ты даешь Дайнек. – лыбится Сорока.
– Конечно, есть.

–Бля, пацаны, я серьезно! – почти плачет он.
– Они поклялись меня опустить, если денег не найду.

–Кто? – спрашивает Тимоха, что держал свежую подшиву в руках.

–Какая разница кто его ебать будет, подумаешь наложницей в гареме больше.
– криво ржёт Сорока и Чернобродский его поддерживает.

Дайнеко-высокий и самый старший из нас, ему двадцать пять лет. За плечами у него институт, год работы, жена и сын. Парень, почти мужчина, смотрит на нас девятнадцатилетних щенков глазами, полными отчаянья и безысходности.

Я виновато пожимаю плечами.

–Правда нет, дал бы, была бы хоть копейка. – говорю я.

–Они же это сделают…-тихо сказал Дайнеко Сорокину и Чернобродскому, что продолжали злобно глумиться, отпуская шутки на тему сексуального рабства.

–Суки вы… – шипит он.
– Вас они тоже рано или поздно нагнут!

–Вот и полезло говно.-прокомментировал Тимоха.
– Вот потому я не впрягаюсь никогда.

–Тебя разъебать?!! – выходит из себя Дайнеко и напирает на сидящего Тимоху с безумными глазами.

–Стой, тормози! – влезаю я у него на пути.
– Ты лучше свой пыл оставь на чертей этих. Надо нам не ржать друг над другом, а объединиться. Попробовать отмахаться как-то…

–Ага. Сколько их тут, а сколько нас, да и никто не согласится. – подает из-за шконок голос Точилкин.

–Да похуй на количество. – выдыхаю я, чувствуя, как в душе поднимаются силы жить.

–Если сообща действовать, то все получится!

–Сам-то, решишься или только пиздеть можешь? – бурчит с соседней табуретки Сорока.

Дайнеко уходит, не дослушав.

Не успеваю ответить, в кубрик заходит Отец-гориллоподобный огромный чел старшего призыва с глазами животного, руками примата и повадками уголовника. Он волосатый как ёбаный йети (пока учёные ищут снежного человека в горах, он успел отслужить в армии) и, судя по его не изуродованному интеллектом чучелу, он помесь цыгана и шимпанзе.