Часть
Шрифт:
Перед завтраком Чепчик подходит ко мне.
–N-ов, дай телефон позвонить, а то я свой сдал ротному, чтобы не отжали.
–У меня нет.
–Знаю, что есть. Ну дай, хочу маму услышать, праздник же.
–Хуй с тобой, только никому не отдавай.
Протягиваю ему тяжёлый кнопочный телефон.
После завтрака Чепчик вылавливает меня.
–Слушай, ты извини…
–Что? – я уже примерно понимаю, что случилось.
–Ко мне Алиев подошёл, спалил трубу, спросил чей это телефон. Я, чтобы он отъебался, сказал, что эта мобила старослужащего,
Я медленно закрываю глаза, сдерживая порыв уебать Чепчику.
–Блять, удружил. Сука, нахуя я с тобой связался.
–Ну извини.
–Да что мне твоё извини? Мне сейчас надо разгребать твою тупость, а тебе похуй.
Чепчик молчит.
–Идём.
Заходим в сушилку.
Алиев стоит с моим телефоном в руках.
Рядом Джамбеков, Исламов и Мамедов.
–N-ов.-тихо говорит Алиев. – Тут говорят, что ты старослужащий?
Смотрю ещё раз на Чепчика.
–Иди от сюда.-говорю я.
Тот даже рад сбежать и быстро покидает сушилку, хлопнув дверью.
Мне страшно. Вспоминаю, как он избивал Зайцева… Жестко, беспощадно.
Они молча на меня смотрят. Делаю вдох, медленный выдох.
–Слушай, Али. Я ему дал телефон, чтобы он позвонил семье. Я не просил говорить, что эта труба принадлежит старослужащему. Мой косяк лишь в том, что я доверился не тому человеку. В твоей власти избить меня за это или нет, я это понимаю. Потому, решать тебе.
Я смотрю Али в глаза. Я готов, что меня сейчас будут калечить, унижать или требовать выкуп за телефон.
Алиев около минуты смотрит молча на меня. Вдруг, он, ухмыляется и подходит ко мне вплотную, сует мне в руку мобилу.
–Чтобы больше такого не было.-и выходит из сушилки.
Покидаю её и я, чувствуя на себе недовольные взгляды Джамбекова, Исламова и Мамедова.
Весь этаж наполняется хаосом и ужасом.
Шагая по коридору, отовсюду слышны крики, звуки ударов, стоны.
Ко мне постоянно подскакивают сослуживцы моего призыва и просят, кто деньги, кто сигареты, которые им надо достать в течение часа.
Я стараюсь не попадаться на глаза нежелательным личностям, особенно тем, с которыми был ночной разговор в сушилке.
Моя маскировка проста – не засиживаюсь на месте больше двадцати минут, а во время перемещений делаю озадаченное лицо и быстрый шаг, будто уже нагружен кем-то и спешу это выполнить. Достаточно долго, почти до обеда, эта маскировка канала, пока не…
Захожу в бытовку. Созваниваюсь с Хлопушкой.
Разговор не клеится. Я не хочу говорить о себе, потому что кроме дерьма рассказать нечего, но и слушать о её делах не хочу, так как это причиняет мне боль. Пленному тяжело знать, что есть другая жизнь. В процессе ругани она называет меня по фамилии.
–Что N-ов? – ору я в трубку и тут в сушилку влетает дневальный.
–О, N-ов! Вот ты где! Тебя там ждут! В конце первого кубрика.
Я тяжело вздыхаю.
–Ну вот началось.
–Что началось? – спрашивает Хлопушка.
–Лучше тебе не знать. Давай пока, не знаю когда выйду на связь и выйду или вообще.-кладу трубку.
Иду с дневальным к кубрику.
–Вот!
Привел! – услужливо заявил он Молгунову, пьяно-расслабленно лежащему на шконке.– Молодец, пиздуй.
– отмахивается он.
Дневальный уходит.
Я стою и жду.
Молгунов будто не замечает меня. Берёт с табуретки стакан водки, выпивает.
–Ништяк, да, Илюха?-спрашивает он.
–Ага. – откуда-то сзади голос Бритнева.
Смотрю влево на соседний ряд шконок. Там пируют «восточные», между ними Отец.
–Ебать их будем. Да, эй, шлюха?
– Отец громко спрашивает.
– Да…-слышу чей-то тихий дрожащий голос из под шконки и у меня бегут мурашки по телу.
–N-ов. Ты значит решил хуй на нас положить? – Молгунов, наконец обращается ко мне.
–Нет. Просто у меня дела были после завтрака.
Он зевает, садится на шконке.
–Нагнись, кое-что скажу тебе.
Нагибаюсь, прекрасно понимая, что будет подстава. Молгунов резко бьёт мне кулаком в пах хватает меня за голову и три раза бьёт лбом о угол тумбочки. Отшагиваю, прижимаю ладонь ко лбу и чувствую, как меж пальцев течет что-то тёплое.
–Сел, нахуй! – говорит он мне.
Сажусь на табуретку, рядом со шконкой, на которой развалился Бритнев.
–Залупистый ты, я это чувствую. – улыбается Молгунов.
– Что-то крови много. – говорю я, чувствуя, как капли стекают уже на глаза. – Надо бы умыться, а то испачкаю…
–Пошел на хуй! – орёт резко сбоку Бритнев и бьёт меня ногой в голову.
Он садится на шконке, хватает меня, стаскивает с табуретки и прижимает к боковине шконаря.
–Вы, суки, вообще ахуели! – обдаёт перегаром меня он, глядя абсолютно мертвыми глазами.
– Э..не…
– Думаешь вам хуево? Вы даже не знаете, что с нами тут было! Вы щенки и слабаки, только ныть можете, суки, ненавижу вас!!!
На последних словах Бритнев принимается вколачивать мне в грудь тяжёлые удары. Снова и снова, пятый, десятый. Бритнев бьёт исступленно, как обезумевший. Я ощущаю, как грудь моя горит, но одновременно, чувствую, что вот-вот не выдержу в врежу ему по морде. Просто врежу так, чтобы изуродовать его пьяное деградированное от водки и злобы лицо, я почти на грани…
Ещё два удара в грудь. Я почти не выдерживаю, но тут он резко переводит на хук в челюсть и от удара я слетаю с кровати, слыша только свист в ушах.
Пытаюсь встать, но получаю удар ногой по лицу.
– Иди от сюда на хуй! – орёт Бритнев.
Встаю, выхожу из кубрика. Иду в туалет.
Прохожу по коридору мимо сослуживцев и они смотрят на меня глазами, полными ужаса.
Все моё лицо залито кровью из рассечения, а я сам… улыбаюсь, дабы не проронить лица, хотя в душе, мягко говоря кошки скребут.
– Ебать, они нас убивают. – слышу чей-то отдалённо знакомый голос.