Черный

– Нет, мэм.

– Ну что ж, читай, тебе виднее.

Хотя мне надо было являться на работу к девяти, я обычно приходил в восемь и шел в вестибюль банка, находившегося на первом этаже, где у меня был знакомый негр-привратник. Там я читал утренний выпуск мемфисского "Коммерческого вестника", экономя таким образом пять центов на обед. Прочитав газету, я наблюдал, как принимается за свои утренние дела привратник: берет ведро, швабру, насыпает в воду мыльную стружку, потом встает в позу и, воздев очи к потолку, поет:

– Господи, настал день! Работаю, как прежде, на белых хозяев!

Он тер шваброй пол и весь взмокал. Работу свою он ненавидел и без конца твердил, что наймется на почту.

Самым занятным из негров, с которыми я работал, был Шорти - толстый лифтер, который в первый день вез меня в мастерскую. Его заплывшие жиром глазки-бусинки поблескивали злобой и иронией. У него была желтая кожа, как у китайца, низкий лоб и тройной подбородок. Такого интересного характера мне еще не приходилось встречать среди негров на Юге. Неглупый, себе на уме, он читал журналы и книги, гордился своим народом и негодовал, что ему выпала такая злая судьба. Но в присутствии белых он неизменно играл роль самого низкопробного шута.

Однажды ему было не на что пообедать.

– Постой, - сказал он, когда я утром вошел в лифт, - первый же белый даст мне двадцать пять центов, увидишь.

Вошел один из белых, работавших в нашем здании. Улыбаясь и жуликовато вращая глазами, Шорти затянул:

– Мистер белый, я так хочу есть, дайте мне, пожалуйста, двадцать пять центов.

Белый как будто его не слышал. Шорти снова заныл, держа руку у кнопок лифта:

– Дайте двадцать пять центов, мистер белый, а то лифт не поедет.

– Иди к черту, Шорти, - сказал белый, даже не взглянув на него и жуя свою сигару.

– Есть хочу, мистер белый, просто помираю!
– канючил Шорти.

– Помрешь, если сейчас же не поднимешь меня, - сказал белый, в первый раз слегка улыбнувшись.

– Этому черномазому сукину сыну так нужны двадцать пять центов!
– Шорти кривлялся и гримасничал, словно и не слышал угрозы.

– Поехали, черномазый, а то я опоздаю.
– Белый был заинтригован и явно радовался возможности поиздеваться.

– Это вам обойдется в двадцать пять центов, мистер белый. Всего четверть доллара, ну что вам стоит, - нудил Шорти.

Белый молчал. Шорти нажал на кнопку, и лифт пошел вверх, но остановился метрах в полутора от этажа, где работал белый.

– Все, мистер белый, дальше не идет, придется вам дать мне четвертак. В голосе Шорти слышалось рыдание.

– А что ты за это сделаешь?
– спросил белый, все еще не глядя на Шорти.

– Что угодно сделаю, - пропел негр.

– Что, например?

Шорти хихикнул, нагнулся и выставил свой толстый зад.

– Можете за четвертак дать мне по этому месту коленкой, - пропел он, хитро щурясь.

Белый тихо рассмеялся, позвенел в кармане монетами, вынул одну и бросил на пол. Шорти нагнулся ее поднять, а белый оскалился и со всей силы пнул его ногой. Шорти разразился не то воем, не то смехом, который отозвался далеко в шахте лифта.

– А теперь, черная образина, открывай дверь, - процедил белый, криво усмехаясь.

– Сейчас, сэр, сию минуту открою, - пропел Шорти, быстро поднял монету и сунул в рот.
– Вот Шорти свое и получил, - ликовал он.

Он открыл дверь лифта, белый вышел и, обернувшись, сказал:

– А ты ничего парень, Шорти, сукин ты сын.

– Это нам известно!
– взвизгнул Шорти, и им снова овладел приступ дикого смеха.

Я наблюдал эту сцену в разных вариациях десятки раз и не испытывал ни злобы, ни ненависти - только гадливое отвращение.

Как-то я спросил его:

– Скажи мне, ради бога, как ты можешь?

– Мне нужен был четвертак, и я его получил, - объяснил он мне, как маленькому, и в голосе его была гордость.

– Разве деньгами заплатишь за унижение?

– Слушай, черномазый, - ответил он, - задница у меня крепкая, а четвертаки на земле не валяются.

Больше я с ним об этом не заговаривал.

Работали здесь и другие негры: старик по имени Эдисон, его сын Джон, ночной сторож Дэйв. В перерыв, если меня никуда не посылали, я шел в комнатушку у входа, где собирались все негры. Здесь, в этом тесном закутке, мы жевали свои завтраки и обсуждали, как белые относятся к неграм. О чем бы мы ни говорили, разговор неизменно сводился к этому. Мы все их ненавидели, но стоило белому заглянуть в комнатушку, как на наших лицах появлялись тихие, покорные улыбки.

Мир белых казался нам особым, высшим миром, мы повторяли и обсуждали между собой, что они говорят во время работы, как они выглядят, как одеваются, кто в каком настроении, кто кого обошел по службе, кого уволили, кого наняли. Но ни разу ни один из нас не сказал в открытую, что мы-то занимаем здесь низшее положение. Мы говорили лишь о мелочах, которые и составляли суть нашей жизни.

Но за словами, которые мы произносили, пряталась смутная угроза. Белые провели черту и запретили нам ее переступать, и мы эту черту не переступали, иначе у нас отняли бы кусок хлеба. Но в тех границах, которые нам отвели, мы тоже прочертили свою черту, утверждавшую наше право на этот кусок хлеба, каких бы унижений и оскорблений он нам ни стоил. Если белый лишал нас работы или гражданских прав, мы покорно склоняли головы перед его властью. Но если он пытался отнять у нас цент, могла пролиться кровь. Поэтому наша повседневная жизнь вращалось в кругу ничтожных забот, и любое покушение на наши мелкие права воспринималось как покушение на жизнь. Мы сердились, как дети, быстро забывая одну обиду и всей душой отдаваясь другой.

– Знаешь, что сказал мне сегодня утром эта сволочь Один!
– начнет, бывало, Джон, жуя сочную котлету.

– Что?
– спросит Шорти.

– Приношу ему сдачу за газ, а он говорит: "Положи вот в этот карман, у меня руки грязные". А я положил деньги на скамейку, что я ему, раб? Пусть кладет свои деньги себе в карман сам, а я скорее сдохну.

– Так с ними и надо, - скажет Шорти.

– Белые ни черта не соображают, - скажет старик Эдисон.

– Им только дай волю, - заметил ночной сторож Дэйв (он уже поспал после ночного дежурства и сейчас собирается на очередное свидание).

– А меня Фолк послал отнести костюм в чистку и не дал ни цента. Обещал в получку, - подключусь я.

– Ну и пахал, - скажет Джон.

– Обещанного три года ждут, - добавит Шорти.

– Все равно надо им услужать, - скажет старик Эдисон, - а то ведь никакой жизни не будет.

– На днях подамся на Север, - вздохнет Шорти.

Мы дружно засмеемся, зная, что никуда Шорти не уедет, потому что слишком любит поесть и без здешних белых ему придется туго.

– Что ты будешь делать на Севере?
– спрошу я Шорти.