Черный
Шрифт:
– Буду выдавать себя за китайца.
И мы снова расхохочемся. Перерыв кончится, мы разойдемся по своим местам, и на наших лицах не будет и тени оживления, которое мы только что испытывали.
Однажды я понес в один из универмагов очки. Покупателей в отделе не было, за прилавком стоял белый и как-то странно смотрел на меня. Судя по внешности, он был янки - с кирпичным румянцем, высокий и крепкий, - не то что тощие долговязые южане.
– Пожалуйста, сэр, распишитесь вот здесь, - обратился я к нему, протягивая учетную книгу и очки. Он взял их, продолжая смотреть на меня.
– Знаешь, парень, я ведь с Севера, - проговорил он.
Я весь сжался.
– Не бойся, - продолжал он.
– Я просто хочу задать тебе один вопрос.
– Слушаю, сэр, - ответил я вежливо, ничего не выражающим голосом.
– Ты голодаешь?
– тихо спросил он.
Я смотрел на него, широко раскрыв глаза. Его вопрос перевернул мне душу, но ответить ему я не мог, не мог я признаться ему, что голодаю и коплю деньги, чтобы уехать на Север. Я не доверял ему. Но лицо мое не изменило своего привычного выражения.
– Нет, сэр, что вы, - ответил я, выдавив из себя улыбку. Да, я голодал, и он знал это, но он был белый, и мне казалось, что признаться ему в этом позорно.
– По твоему лицу и глазам видно, что ты хочешь есть, - продолжал он.
– Я ем вволю, - солгал я.
– Тогда почему же ты такой худой?
– Наверное, от природы, - солгал я.
– Ты просто боишься.
– Нет, сэр, - снова солгал я.
Я не мог смотреть на него. Отойти бы от прилавка, но ведь он белый, а я слишком хорошо знал, что, когда белый с тобой говорит, нельзя просто так взять и уйти от него. И я стоял, глядя в сторону. Он сунул руку в карман и вытащил долларовую бумажку.
– Вот, возьми и купи себе поесть.
– Не надо, сэр, - сказал я.
– Что за чепуха, - сказал он, - тебе стыдно взять деньги? Какие глупости! Бери доллар и поешь.
С каждым его словом мне было все труднее взять доллар. Деньги были мне так нужны, но я не мог даже поднять глаза. Я хотел сказать что-нибудь, но язык точно прилип к гортани. Хоть бы этот янки отпустил меня! Я боялся его.
– Что же ты молчишь?
– сказал он.
Вокруг нас высились горы товаров, белые покупатели и покупательницы ходили от прилавка к прилавку. Было лето, и на потолке крутился огромный электрический вентилятор. Я ждал, когда же белый наконец даст знак, что я могу идти.
– Ничего не понимаю, - прошептал он.
– Сколько классов ты кончил?
– Девять, но, по существу, восемь, - ответил я.
– Дело в том, что на уроках в девятом классе мы по большей части повторяли то, что прошли в восьмом.
Наступило молчание. Он не требовал от меня столь пространного объяснения, но я хотел заполнить словами пропасть, которая так откровенно зияла между нами, я говорил, чтобы вернуть наш фантастический разговор в привычное для южан русло. На самом-то деле разговор был совсем не фантастический - меня расспрашивали о моей жизни, но эти вопросы всколыхнули
все мои тайные страхи. Белый янки и не подозревал, сколь опасны его слова. Иногда человеку бывает нелегко высказать что-то глубокое, ему самому неясное, ускользающее; но негру трудно говорить о вещах самых простых, ибо от них зависит его судьба. Например, человеку хочется выразить, почему его так привлекают звезды, но, когда он думает только о том, как бы заработать на кусок хлеба, этот кусок хлеба становится столь же важным, как и звезды.К прилавку подошел еще один белый, и я вздохнул с облегчением.
– Так берешь доллар?
– спросил янки.
– Нет, сэр, - прошептал я.
– Бог с тобой, не хочешь - не надо.
Он расписался в книге, убрал очки. Я положил книгу в сумку и направился к выходу, дрожа оттого, что белый знает, как я голодаю. С тех пор я старался с ним не встречаться. Когда я видел его, мне почему-то казалось, что он - мой враг, так как он знал, что я чувствую, а я мог считать себя в безопасности на Юге только при том условии, что мои чувства неведомы белым.
Однажды летним утром я стоял у раковины в углу и мыл очки, только что отполированные линзы, пол под ногами дрожал от работающих станков. Возле каждого стоял, согнувшись, белый. В окно слева светило солнце, мастика в его лучах казалась кроваво-красной, и в этой яркости было что-то тревожное, зловещее. Приближался полдень, и я уже мечтал, как буду есть бутерброды с котлетой и пакетик орехов - мои обычный обед. День этот ничем не отличался от всех других дней, которые я провел здесь, моя линзы, бегая по поручениям. Я был в ладу с этим миром - насколько может быть с ним в ладу черный парнишка, живущий на Юге среди белых.
Возможно, именно потому, что день этот ничем не выделялся в череде других таких же дней, он и сделался особенным, а может быть, белые, работавшие на станках, обалдели от тупой, однообразной работы и решили развлечься. Вдруг я услыхал шаги за спиной и обернулся. Рядом со мной стоял мистер Один - мастер, которому я непосредственно подчинялся. Он, улыбаясь, смотрел, как я стираю с линз наждачную пыль.
– Как делишки?
– спросил он.
– Отлично, сэр!
– ответил я с напускной веселостью, быстро войдя в роль "славного парнишки-негра, такого добродушного и открытого с белыми", - эту роль я теперь играл с легкостью; правда, в душе я забеспокоился, что допустил оплошность и сейчас мне достанется.
Он все стоял и не говорил ни слова. Что ему надо? Обычно он так себя не вел; я хотел взглянуть на него, но боялся.
– Слушай, Ричард, как по-твоему, я тебе друг?
– спросил он.
Вопрос таил столько опасности, что сразу на него ответить было нельзя. Я почти не знал мистера Олина и относился к нему, как относятся все негры на Юге к белым. Он приказывал, я отвечал: "Да, сэр" - и исполнял приказание. А сейчас он ни с того ни с сего задает такой вопрос! Мне было отлично известно, что белые считают себя друзьями негров. Ища ответа, который бы ничего не значил, я улыбнулся.
– Ну так как, друг я тебе или нет?
– настаивал он.
– Мне кажется, - ответил я, приближаясь к краю рва, разделявшего нас, я надеюсь, что друг.
– Ну, конечно, я тебе друг, - сказал он с чувством. Я продолжал тереть линзу, недоумевая, куда же он гнет. Во мне шевельнулось дурное предчувствие.
– Я хочу тебе кое-что сказать.
– Да, сэр, - ответил я.
– Мы не хотим, чтобы ты попал в беду, - начал он.
– Ты хороший парень и всем нам по душе.
– Да, сэр, - сказал я.
– А что случилось?