Четвертая стрела

– Вот Мюних - человеку все равно куда бежать, лишь бы знамя развевалось, - оценил Копчик мужество бывшего фельдмаршала. Фельдмаршал явился на казнь в живописном, утепленном красном плаще, и все старался встать так, чтобы драпировки легли поэффектней.

– Всем встать, Остермана - внести, - донеслась произнесенная громовым голосом фон Мюниха бородатая острота. И в самом деле, Остермана внесли - на эшафот. Помощники профоса уложили приговоренного на колоду, и Гурьянов извлек из мешка топор и приготовился блистать. Но блистать ему не довелось - на сцену выступил коварный асессор Хрущов и звонко, торжественно провозгласил:

– Бог и государыня даруют тебе жизнь!

Друзья со своих мест услышали, как с облегчением выдохнул профос. Секретарь тем временем зачитывал новый приговор, толпа возмущенно роптала.

– Повезло мерзавцу, - проворчал Аксель, - это я про Гурьянова, если что. Людей рубить - не кнутом махать.

– Он знал, - предположил Ласло.

– Он знал, а мы нет?
– обиделся Копчик, - нет, Хрущов не такой. Никому - так уж никому.

Асессор кончил читать об Остермане и начал о Мюнихе - тому тоже выпадала ссылка. Фон Мюних приосанился, народ негодовал.

– Пойдемте, ребята, сейчас яйца в них полетят, - здраво оценил Аксель накал народного гнева, - лишили людей такого зрелища. Пойдемте, а не то Ласлину шубу потом будет не отмыть.

Все трое поднялись и начали проталкиваться из толпы. Ласло обернулся в последний раз на приговоренных и оценил разочарованную физиономию бывшего гофмаршала - его блистательный последний выход, судя по всему, тоже обещал закончиться провалом. И даже яйцами и вареной репой. "Вот бедолага" - подумал Ласло и устремился за товарищами.

Когда обер-прокурор князь Шаховской приехал в казарму, в коей содержался Левенвольд, с заданием отправить осужденного к месту ссылки - Ласло присутствовал при их встрече. Бывший гофмаршал, как недавно отравленный, отбывал в город Соликамск в обществе лакея и двух своих французских поваров. Казалось бы, не было повода его жалеть. Ласло специально явился в казарму, для того, чтобы передать князю свои медицинские пожелания от лица тюремного врача - дабы осужденный уж точно доехал до места живым и невредимым.

В казарме доктор застал душераздирающую сцену - растерянный князь Шаховской столбом стоял посреди казармы, а осужденный Левенвольд обнимал княжеские колена и шептал что-то тихим своим голосом. Вид у бывшего гофмаршала был при этом самый плачевный - отросшая борода, воронье гнездо на голове и та же одежда, что и на казни - мышиный бархат, еще замаранный яйцами и репой.

– Что это за тип?
– в недоумении вопрошал молодой князь, - Уберите его от меня! Что он хочет? Где господин Левенвольд?

– Так он перед вами, ваша светлейшая милость, - обрадовал князя доктор.

– И что он хочет?
– князь с надеждой взглянул на доктора, своей шубой и вороными кудрями производившего впечатление вдруг вкатившегося в казарму солнца.

Ласло с болью смотрел на бывшего гофмаршала, все еще стоявшего перед князем на коленях. От Левольда, саркастичного беспечного красавца, ничего уже здесь не осталось, прежний Левольд все же умер там, перед своим эшафотом. Остался этот вот обмылок с торчащими волосами, с седой бородой и трясущимися руками. Ведь даже отравленный, с серым лицом, прежний господин Тофана был существом веселым и гордым, а этот вот - тьфу... Господин Ничто, Рьен.

– Он просит вашу светлость проявить милость к его ничтожеству, - наугад перевел Ласло шелестящую французскую речь.

– Полная смена караула, - пришло лето, и три друга, как и прежде, наблюдали сквозь узкие бойницы за тем, как внизу по Неве проплывает косяк разукрашенных гондол. Но в гондолах сидели уже новые придворные, новые нумера мартиролога от одного до тридцати пяти - это лишь те, на кого делались самые высокие ставки. Копчик вглядывался в белую ночь сквозь подзорную трубу, сдвинув очки на лоб:

– Эх вы, новые этуали, скоро ли ждать вас в гости?

– Курс у нас нынче на православие, мораль и духовность, значит, в крепости работы прибавится, - задумчиво проговорил Аксель, отрываясь ненадолго от бутылки.

Ласло промолчал - он думал. Доктор Климт отбыл вчера в ссылку вслед за бывшим своим патроном, добившись, наконец, разрешения у сената - Климт добивался этого разрешения долго, упорно и мучительно. Ласло не понимал, зачем лететь в изгнание вслед за тем, кто в упор тебя не видит, и сквозь тебя все время пристально смотрит - на другое.

2000 (лето)

В тот год мне порою начинало казаться, что я разговариваю с духами, и не бедную Раечку, а именно меня следует отправить в бессрочную ссылку в больницу имени Алексеева. Дани каждую ночь садился на угол моей кровати, с черной стрелою, торчащей из груди, и рассказывал мне о том, что плакать не надо, и грустить тоже не надо, там, по ту сторону, нет ни добра, ни зла, ни горя, ни радости. Тигр лежит нос к носу с ягненком и волчок несет зайчика промеж своих острых ушей - вдаль по заснеженному полю. Не печалься, Лизочка, просто подожди еще немножко... Я все бы отдала, чтобы за руку привести его, как Эвридику, обратно, но не знала волшебного слова - чтобы взять в темноте эту руку.

Макс писал мне с каждой из своих пересылок. Для меня и моих знакомых он тоже сделался призраком - когда один из нас вдруг оказывался в тюрьме, остальные забывали о нем, и делали вид, что такого человека никогда и не было. Мы просто вычеркивали незадачливых товарищей из своей жизни - может, оттого, что были еще очень молоды и очень глупы, или это была такая форма самозащиты. Я не помню случая, чтобы кто-то из моих приятелей переписывался, например, со своим бывшим дилером, даже если прежде они были неразлучны, везде ходили парой и только что не спали вместе. Одним словом - с глаз долой, из сердца вон. А я вот оказалась нитакая. Я пыталась отвечать Максу на его письма - на все эти пересылочные адреса, один из них содержал в себе, кажется, "казарму 4". Не знаю, получил ли он потом эти мои письма или они пропали.

Я думала, Макс дурак - или просто завидовала его Сорбонне и шикарным стартовым возможностям. По его письмам стало видно, что это не так. Вдвойне тяжело писать девушке, зная, что тебя будет читать цензор. А у Макса все получилось - он увлекательно рассказывал мне о тюремных мелочах, жутких, наверное, на самом-то деле, и в тоне его писем звучала такая беззлобная, летучая ирония - как будто он понял что-то важное на этих своих пересылках. Он стал смотреть на свою жизнь словно с внезапно набранной высоты - высоты не птичьего полета, пока что полета бабочки. "Так души смотрят с высоты на ими брошенное тело". Мне захотелось поговорить с этим новым Максом, и захотелось приехать к нему в этот его Соликамск - просто взглянуть, во что он в итоге превратился. Это не была бы жертва, это был бы жест любознательности. А летом Макс пропал. Писем не было, во всех Соликамских зонах, куда я звонила, отвечали - такого человека среди осужденных нет. А потом я перестала его искать. Его письма лежали у меня под подушкой. Однажды ночью я спросила у Дани, по-прежнему сидевшего на краю моей постели со стрелою в груди - не появлялся ли он у вас, пропащая душа. И Дани отвечал мне, смеясь, совсем как вертухаи из Соликамских колоний - нет, такой осужденный к нам не поступал.