Чукчи. Том I

У приморских чукоч каждый, кто хочет уйти из своей семьи, может перейти в чужой дом и сделаться приемным зятем или же он может уйти к оленным чукчам и занять место при большом стаде.

Ссоры между отцом и сыновьями иногда заканчиваются даже убийством. Я знаю о случае отцеубийства, имевшем место вблизи мыса Эрри, в семье богатого оленевода. В убийстве принимали участие жена, сын и племянник убитого. В старинных казачьих описках отмечаются такие же случаи. Так, анадырский казак, Борис Кузнецкий, который в 1754 году был взят в плен чукчами, упоминает в своем донесении в 1763 году начальнику Охотского округа, что будучи в плену, он видел, как сын убил ножом своего отца, и брат, просто с досады, убил своего брата^[159].

УСЫНОВЛЕНИЕ

Супруги, не имеющие детей, иногда усыновляют какого-нибудь ребенка, чаще мальчика, из родственной семьи, например, от родного или двоюродного брата. Впрочем, ребенка берут также и не из родственной семьи — от друга или даже от соседа по стойбищу. Принятый ребенок впоследствии становится "главным наследником" (eun-milgьlьn) приемных родителей. Если сосед слишком беден и имеет много детей, а приемный отец богат оленями, то родители очень охотно отдают ребенка. Приемный отец, кроме того, дает действительному отцу "радостный дар", состоящий из пары живых оленей, обычно упряжных. Обряд усыновления очень похож на свадебный. Убивают оленя в жертву Утренней Заре, и приемный ребенок вместе с новыми родителями принимает помазание кровью, причем, разумеется, они наносят на лица знаки новой семьи. Это символизирует приобщение ребенка к новому очагу, с его специальными хранителями и "удачливой жизнью"^[160]. Несмотря на это, узы усыновления не очень крепки, в особенности если ребенок приходит из совершенно чужой семьи. Даже прожив несколько лет в новой семье, ребенок может быть отослан или взят обратно. Один знакомый мне чукча с западной Колымской тундры, по имени Ajaьrgьn, был бездетен. Он усыновил маленького мальчика, сына соседа по стойбищу, по имени Ajo. Мальчик прожил у него три года. Затем Ajo умер. Его жена решила уйти в западной тундры за Колыму. У нее было несколько родственников на восточном берегу. Она решила поселиться у них. Уходя, она взяла обратно своего сына и увезла его с собой. Ajaьrgьn, усыновляя мальчика, дал Ajo в "радостный дар" двух хороших упряжных оленей. Женщина отдала их обратно. Главная причина этого разрыва была в том, что Ajaьrgьn потерял и растратил в это время значительную часть своего стада, и олени его продолжали убывать. Поэтому женщина считала, что ее сыну предстоит далеко не блестящее будущее, если он останется у Ajaьrgьn'а.

В тех случаях, когда приемного сына берут от родного или двоюродного брата, новые узы вскоре становятся очень крепкими, почти равносильными естественной связи между родителями и детьми. Чукча Qorawge усыновил маленького сына своего младшего брата qwgi. Он относился к нему как к родному сыну; другой чукча, Ejewgi, усыновил Aqacaut, сына своего троюродного брата, и т.д. Однако старики, потерявшие всех своих детей, редко усыновляют новых, предпочитая оставаться одинокими в своем горе.

С другой стороны, родственные узы между приемными родителями и ребенком, даже чужеплеменного происхождения, также могут стать очень крепкими. Замечательный рассказ о Talo, приемном сыне Tan'а (Talo, Tanьn rьmaiawgo), описывает, как Tanьt (коряки) преследовали убегающих чукоч. С одной нарты упал мальчик, — маленький мальчишка, который носил еще клапан в промежности. Он упал в снег, лежал и плакал. Двое из преследующих, наезжавшие сзади, были родные братья. У одного из них дома были дети, другой же не имел сыновей, у него была только одна дочь. Когда они подъехали ближе, они услышали плач ребенка. "Подожди немного, — сказал бездетный брат, — дай мне посмотреть, кто это плачет". Он нашел мальчика. "Ого, мальчишка! Я лучше вернусь домой; поезжай дальше один". Он отвез мальчика на свое стойбище. Там он воспитал его, как родного сына. Talo рос очень быстро. С каждым днем он становился все сильнее и выше. Тогда приемный отец сказал ему: "О мой сын... Я стар и слаб. Смотри теперь ты за стадом. Вот девушка, из чужой семьи, которую я вскормил для тебя. Возьми ее в жены, и вы будете хозяевами стойбища". Talo ушел к стаду и там жить там. С этого времени он не приходил в шатер. Все время, с утра до вечера, он упражнялся в беге, в метании копья, стрельбе из лука и ношении тяжести. Он сделался таким легким, проворным и быстрым, как двухгодовалый олений бык, потомок дикого оленя. В конце концов он научился прыгать на высоту птичьего полета. Так жил Talo. Однажды его предполагаемые двоюродные братья разговаривали между собой: "Пойдем, посмотрим на этого приемыша из вражеского племени". Они пришли к стаду Talo и, спрятавшись в кусты, смотрели на его упражнения. Talo размахивал копьем, как будто это был лоскут мокрой оленьей шкуры, прыгал через озеро взад и вперед и подпрыгивал вверх, взлетая, как птица. Тогда они сказали: "Это ужасно. Надо его истребить. Этот пришелец перебьет весь наш народ". Они пошли к старику и сказали ему: "Через два дня мы придем большим сборищем и убьем этого чукотского выродка". Они пошли собирать людей. Это было ранней осенью, вскоре после осенних убоев оленей. Talo вернулся домой. Отец сказал: "Надень сухую одежду". — "Не надо", сказал Talo. "Послушай меня, надень сухую одежду. Тогда я тебе что-то расскажу". Talo вошел во внутренний полог, снял свою рабочую одежду и надел сухую меховую рубаху. Он присел в шатре, перед входом во внутренний полог, прикрывая рубахой свои голые колени^[161]. "Слушай, — сказал отец, — ты мне не родной сын: ты рожден от беломорской женщины^[162]. Ты найден на дороге в снежном сугробе". Talo грустно опустил голову. "Но твоя жена мне не чужая: она — моя родная дочь. Я дал тебе ее в жены, и все мое имущество я тоже отдал тебе. Но теперь мои люди гневаются на тебя. Они хотят убить тебя. Руки рассерженных очень проворны и быстры. Лучше пусть я это сделаю". Talo ничего не ответил, только еще ниже опустил голову. Старик взял лук, вложил на тетиву две острые стрелы, согнул колено и выстрелил. Но в то же мгновение, как спустилась тетива, Talo внезапно подпрыгнул, так, что его голова коснулась верхушки шатра. Затем он снова встал на землю и потрогал рукой стену внутреннего полога у себя за спиной. Две стрелы пробили в земляной стене две глубокие дыры, как раз на уровне его груди. Они так глубоко вошли в землю, что торчали только их кончики. Talo присел, как прежде, прикрывая колени рубахой. Отец, подражая сыну, тоже присел с другой стороны очага. "Ого, ты стал очень проворен. На таком близком расстоянии уклонился от стрелы. Теперь уходи из этого чужого тебе племени. Ступай к своему народу. Дорога отсюда идет на полночь. Далеко впереди стоит высокий хребет. В короткие зминие дни, когда на земле не видно солнца, вершина хребта пылает от солнечных лучей. За этой скалой, по правую сторону, стоят шатры твоего народа". Он велел своей дочери сшить шесть пар сапог из толстой замши, шесть пар из шкур тюленя и шесть пар из оленьего камуса. Две ночи и день женщина не спала и шила обувь. Шила и плакала и стала под конец, не видя ничего, колоть иголкой свои собственные пальцы. На третье утро Talo уехал. Он не взял с собой ни лука, ни копья, только маленький поясной нож из китового уса. В дороге на него напали десять воинов Tan'ов. Но он убил их всех и взял себе их оленей и одно полное вооружение: панцырь, копье и колчан. Когда он подъехал к скале и повернул направо, он увидел молодого чукчу, едущего на оленях. Юноша, увидев человека в вооружении и одежде чужого племени, повернулся и обратился в бегство, но олени Talo были быстрее. Он догнал чукчу и, желая поговорить с ним, загородил ему дорогу. Юноша повернул оленей и поскакал в другую сторону. Talo снова обогнал его и схватил рукой за уздечку правого оленя. Чукча бросил вожжи. "Если я стал для тебя как дикий олень, то убей меня"^[163]. — "Нет, я не хочу убить тебя. Но скажи мне, кто ты?" — "Я сын Omrьtagьn'а. Нас было три брата, но среднего брата забрали у нас Tan'и еще младенцем". — "Значит, я твой брат, — сказал Talo. — Меня вскормили Tan'и. Одежда на мне чужая, но тело под ней рождено беломорской женою". Они поздоровались и перестали бояться друг друга. "Где ваше стойбище?" — спросил Talo. "Здесь недалеко, за холмом". — "Сколько шатров?" — "Три шатра: моего брата, мой и старого соседа по стойбищу". — "Ну, ладно, едем туда". — "Я поеду первым. Если ты поедешь впереди, они убьют тебя". — "Нет, я поеду первым. Не то они скажут, что за тобойю гонится враг". — "Нет, я поеду. Тот, кто приносит хорошие вести, должен быть впереди". И так они поехали вместе, нарта за нартой. Они гнали быстро, и задние олени все время напирали на передних. Когда они подъехали к стойбищу, люди увидели их и закричали: "Tanьn преследует нашего человека!" Появились мужчины с луками, и стрелы посыпались в Talo. Только снежная пыль взлетала с земли, как будто от поземки. Когда снежное облако осело вниз, люди увидели Talo. Он стоял недалеко от них, совершенно невредимый и очищал от снега свою одежду. Тогда его брат рассказал о нем товарищам.

Talo остался жить у своих родственников. На следующий год он предпринял отважный набег на землю Tan'ов. Он перебил народ, забрал пятнадцать стад и восемьдесят молодых работников. Однажды ночью он пришел к своему тестю. "Я хочу тебе что-то сказать, — заявил старик. — Возьми свою жену и увези ее с собой. Что касается нас, лучше убей нас копьем. Мы слишком стары для того, чтобы уйти с родной земли и привыкать к обычаям чужого племени". Talo убил стариков и оставил их на месте, вместе с шатром и имуществом.

Другая часть этого интересного рассказа, также очень характерная, будет приведена в одной из следующих глав.

В рассказе о Jkunnin (Павлуцкий), где описывается война чукоч с русскими казаками, в битве участвует также приемный сын Jkunnin. Юноша бился вместе с отцом и был тяжело ранен, по другим вариантам — убит. Тогда Jkunnin, лишенный помощи своего сына, был взят в плен и замучен озлобленными чукчами^[164]. По некоторым вариантам сын Jkunnin является приемышем из племени чуванцев.

ДОБРОВОЛЬНАЯ СМЕРТЬ

Добровольная смерть — обычное явление среди чукоч. Человек, желающий умереть, заявляет об этом другу или родственнику, и тот должен исполнить его просьбу. Мне известно два десятка случаев добровольной смерти, имевших место во время моего пребывания среди чукоч. Однажды, летом, когда я был на Мариинском Посту, туда прибыла с торговыми целями кожаная байдара с Телькепской тундры. Один из приехавших после посещения русской казармы почувствовал боль в желудке. Ночью боль усилилась настолько, что он потребовал, чтобы его убили. Его спутники исполнили его желание.

Из всего сказанного видно, что поводом к добровольной смерти стариков служит отнюдь не недостаток хорошего отношения к ним со стороны родственников, а скорее тяжелые условия их жизни. Эти условия делают жизнь совершенно невыносимой для каждого, кто не способен заботиться о себе. Не только старики прибегают к добровольной смерти, но также и многие страдающие какой-нибудь тяжелой болезнью. Число таких больных, умирающих добровольной смертью, не меньше, чем число стариков.

Положение больных, слабых людей действительно очень тяжело, независимо от того, молоды они или стары. В западной Колымской тундре я встретил человека по имени Anьqaj. Ему было меньше тридцати лет. За три года до этого его разбил паралич, и хотя он частично поправился, но остался слабоумным. Я встретил его в феврале. Было холодно и ветрено. Чукчи западной тундры не имеют "зимников" и круглый год кочуют с обычными шатрами. Так же жила и семья Anьqaj. Мы приехали к ним как раз во время установки шатра. Женщины только что начали разгружать нарты. Шатер мог быть готов только поздно вечером. Anьqaj лежал на снегу. Похоже было, что это лежит просто куча тряпья. Его жена положила ему под голову мешок с рухлядью, но мешок был короткий и круглый, его голова тотчас же снова скатилась на снег. Шапка свалилась у него с головы и ветер набивал тонким сухим снегом его волосы. Мороз был настолько силен, что даже чукчам приходилось все время двигаться, чтобы не застыть. Anьqaj лежал совершенно неподвижно. Я перехватил его взгляд, слабый и тусклый, он выражал глубокое страдание, в нем было что-то похожее на взгляд умирающего животного.

Другой памятной мне трагической фигурой была женщина лет сорока. Она страдала болезнью легких. Я провел дня два в ее стойбище на Сухом Анюе. В молодости она была очень энергична, как говорят чукчи: "хорошая вытряхальщица шатра". Даже и теперь она всячески старалась быть чем-нибудь полезной, принимаясь за все тяжелые женские работы, но это плохо ей удавалось. Ее шатер был очень грязен, внутренний полог совсем отсырел, сама она была покрыта грязью и копотью. Она беспрерывно возилась с котлами и сковородами в едком дыму костра, топливом для которого служила жесткая тундровая сланка^[165]. Время от времени она начинала глухо и продолжительно кашлять. Она кашляла, стоя на снегу, топая ногами и сжимая руками грудь. Когда припадок кашля проходил, она принималась проклинать свою судьбу, болезнь и всю свою жизнь. Ее лицо, и без того черное от сажи, чернело еще больше от злобы.

Причиной добровольной смерти часто является ярость, то особое чукотское нетерпение, которое упомянуто у Лоттери еще в 1765 году (см. стр. 25). Чукчи не способны бороться с болезнями и вообще с физическими и психическими страданиями. Они стараются как можно скорее избавиться от них, хотя бы ценой своей жизни. Ajanwat рассказывал мне, как несколько лет тому назад его сосед по стойбищу, по имени "Маленькая ложка", потребовал чтобы его убили. "Он часто ссорился с женой, потому что у них были очень плохие сыновья. Благодаря частым ссорам у него появилось желание умереть. Однажды его жена и старший сын снова затеяли с ним ссору. Тогда он потребовал, чтобы его убили"^[166].

Другой знакомый мне чукча добавил следующее объяснение к рассказу Ajanwat: "В нашем народе, когда отец очень рассердится на своего ленивого и плохого сына, он говорит: "Я не хочу его больше видеть. Дайте мне уйти". Затем он требует, чтобы его убили, и поручает это исполнить тому самому сыну, который обидел его: "Пусть он нанесет мне смертельный удар и пусть он всегда страдает, вспоминая об этом".

Глубокое горе от потери какого-либо близкого человека также является одним из поводов для добровольной смерти. Я уже говорил выше о муже, пожелавшем последовать за своей умершей женой^[167].

Наконец, одним из поводов для добровольной смерти является taedium vitae. Я говорил уже о том, как чукча, по имени Katьk, однажды заявил, что он не хочет больше жить. Он объяснил это тем, что судьба не любит его, несмотря на то, что стадо его разрасталось и семья жила в полном довольстве. Я не придал большого значения его словам, но через несколько месяцев я услышал, что он заставил себя удавить^[168].

Другой случай такого же характера произошел с сорокалетней вдовой. Она жила со своим сыном и двумя племянниками и владела значительным стадом. Она решила, что жизнь не доставляет ей никакого удовольствия. Она боялась, что стадо вскоре начнет убывать, и вдруг почувствовала стыд оттого, что она еще живет. Ее удавили. Этот случай рассказал мне Ajanwat.