Чукотка

Меня самого удивило ее смелое выступление. От ее "безбожной пропаганды" стало тошно всем "келе" (правда, только тем, которые могли быть в белых ярангах; своих она старалась не задевать).

В результате нашего собрания родители, успокоенные за дальнейшую судьбу детей, стали разъезжаться по ярангам.

Меня удивило, что среди приехавших возмущенных родителей не было ни Ульвургына, ни старика Тнаыргына. Я спросил о них у Рагтыыргына.

– Они думают...
– ответил он.
– Дома у себя...

Позднее, проезжая по чукотским стойбищам, я обратил внимание на одного карапуза, лет пяти-шести, который был острижен по нашему образцу.

– Зачем он у тебя так острижен?
– спросил я у матери.

– Мы не хотели, но нельзя было не стричь: так острижен его брат, ответила женщина.

С болью в сердце рассказала она, что мальчик много дней подряд плакал и просил, чтобы его остригли, как брата-школьника. С большой неохотой родители вынуждены были исполнить его желание.

– Мал он, ничего не понимает. Вот теперь и смотри на него; все равно как не мой ребенок, - с грустью говорила чукчанка.

– Что поделаешь!
– сочувственно сказал я.

– Теперь все время просит материю (полотенце) и воду, лицо моет. Нальет на меха, портит шкуры. Не понимает, что у вас там дети моются на деревянном полу. Вот приспособил ему старую шкуру для умывания. Беда с ним!
– рассказывает отец.

– Ну, а как "келе"? Ничего?

– Ничего пока!
– испуганно говорит отец.

– Я думаю, что "келе" и у вас нет.

– Не знаю, - одновременно произносят отец и мать, а малыш держится за свою стриженую голову и смеется, глядя на нас.

Все сложные мероприятия, прежде чем провести их в жизнь, обсуждались с Панай. Она всегда была первым человеком, которого приходилось перевоспитывать. Зато потом все шло гораздо проще. Школьная работа входила в норму. С курением табака было покончено. Не только сами школьники не курили, но не разрешали курить в стенах школы и родителям.

Я наблюдал, как маленький школьник объяснил что-то отцу и тот вынул трубку изо рта. Отец, очень серьезно выслушав замечания сына, вышел в сени. Там, раскуривая трубку, он продолжал беседу с сыном.

Целый месяц ребята горячо занимались, и к концу января мы решили снова выехать в стойбища. Такие каникулы мы решили устраивать на первых порах через каждый месяц. Правда, это было нарушением "наркомпросовских норм", но ведь и вся школа в первый, организационный год мало походила на нормальное учебное заведение.

Эти каникулы помогли нам укрепить школу. Текучести у нас не было. Наоборот, в середине года мы приняли, по настоятельным просьбам, еще четырех учеников. Учителя тоже освоились и с обстановкой, и с бытом, и даже немного с языком.

Панай привыкла к своим "обязанностям", но сама была "трудновоспитуема". Пользуясь тем, что ученики были на занятиях в классе, она открывала спальню и, забравшись на кровать в торбазах, начинала заниматься каким-нибудь "овчинным делом", перекраивая старые оленьи шкурки и разводя страшную грязь.

Она долго не понимала, почему я обучаю ее, старую женщину, порядкам. Но соглашалась и, смеясь, укоризненно покачивая головой, уходила к себе.

В БАНЕ

В первое время нельзя было пугать школьников баней, и мы ограничивались сменой белья. И только когда дети были острижены, мы осторожно заговорили о бане.

Это новшество в жизни наших школьников требовало серьезного разъяснения.

– А зачем нужно мыться?
– спрашивали дети.

– Чистая кожа помогает свободней дышать человеку. Тело дышит через поры, - говорила учительница.

Ее штатный переводчик Алихан вносил в свои переводы великую путаницу, и дети так и не понимали: зачем человеку нужно мыться?

– Разве наши люди не доживают до глубокой старости, никогда не поливая себя водой? А разве мы сами не знаем, что и без теплой яранги-бани мы хорошо дышим и растем с каждым годом все больше и больше?

Наконец Алихану надоело бесполезно переводить слова учительницы, и он сказал от себя:

– Это закон такой у таньгов.

– Ну, вот ты наполовину таньг, ты и иди в эту баню!

После "принципиального" согласия Панай баня была затоплена. Забрав свое белье, я демонстративно прошел через зал, где играли дети. Они увидели меня со свертком.

– Ты куда?

– В теплую ярангу. Кто хочет пойти со мной?

Молчание и смущение. Наконец выступает Алихан.

– Я пойду!
– сказал он.

Хотя Алихан и был сыном человека, исколесившего всю Европу и Америку, но бани он сам не видел никогда. Да и Магомет, его отец, оказавшись на Чукотке, давно забыл о ней. На всей Чукотской земле впервые баня была построена на культбазе.

– Может быть, еще кто хочет пойти вместе с Алиханом?
– спросил я.

Выступило несколько "храбрецов", нерешительно произнося: "Гым, гым!" (Я, я!) Принесли белье, банные принадлежности, и мы отправились. Школьники провожали нас, затаив дыхание, словно на героический подвиг.

В бане было тепло, и дети с удовольствием начали сбрасывать одежду. Они давно уже не ходили по-домашнему, то есть голыми. Ребята с любопытством спрашивали то об одном предмете, то о другом. Беспрерывно слышалось:

– Что это такое? А это что такое?

Но больше всего детей удивило то, что я белый.

Нужно сказать, что, долго живя на Севере, среди морозов и ветров, европейцы в значительной мере утрачивают право считаться белолицыми: лица и руки их становятся темно-красными, природный цвет сохраняет только тело. Поэтому дети с удивлением рассматривали меня.

– Ты белый, как бумага!
– говорили они.

Их тела, покрытые жирной грязью, были цвета темной меди.

Я подошел к баку с холодной водой, подставил под кран таз. Ребята, как бронзовые статуэтки, стояли полукругом и внимательно следили за мной.

Набрав в таз немного воды, я вылил ее на пол. Вода потекла мальчикам под ноги. Они моментально забрались на скамейки.

– Что такое?
– спросил я.

– Плохая вода! Холодно!

Чукчи боятся воды, так как и в воде, по их представлениям, живут злые духи "келе". Море всегда холодное. Поэтому нет ни одного чукчи, который умел бы плавать. И когда однажды они увидели, как волна посадила на камни катер, а "белолицые", спрыгнув с него, пошли к берегу вплавь, разговорам не было конца: "Как тюлени плыли таньги!"