Чукотка

– А работают они меньше?
– спросил я.

– Мало работают. Сильные шаманы совсем не работают. Они только бьют в бубен, зовут моржей к нашему берегу, людей лечат.

– А вот Ленин, о котором я рассказывал, говорил, что не нужно давать пищи тем, кто не работает. У нас очень много было шаманов и очень богатых людей, на которых работал народ. Богатые распоряжались бедными людьми и даже продавали людей, как вот вы собак продаете в другое стойбище.

– Какомэй!
– удивился Рагтыыргын.

– Богатые жили в хороших ярангах. А когда Ленин сказал всем работающим людям: "Довольно работать на них", - все его послушались и прогнали богатых и шаманов. Богатые очень рассердились, как раненые медведи, хотели драться, но их побили. Тогда они говорили, что без них все работающие люди пропадут, а шаманы, которые были их приятелями, говорили, что когда работающие люди умрут, то там, наверху, им будет очень плохо. Ленин сказал, что все это они врут, и их прогнали навсегда.

– Какомэй! Наверно, Ленин был очень сильный, большой человек, - сказал Рагтыыргын.

Я ему рассказал, в чем заключалась сила Ленина и почему его слушали.

Рагтыыргын задумался.

После короткого молчания он посмотрел на небо.

– У нас там, - сказал он, показывая на небо, - плохо и тем, которые не имеют детей.

Чукчи представляют себе загробный мир как отражение земного. Только на том свете значительно лучше. Там есть яранги, очень много тюленей, моржей, белых медведей, оленей и табаку. Табак там покупать не надо, а кури сколько хочешь. Есть там большое-большое озеро. На берегу этого озера сидит бессмертная старуха. Как только человек умрет и в горах его труп растерзают звери*, человек этот приходит к озеру, и старуха спрашивает его: были ли у него дети или нет? Если были, то старуха впускает его в хорошие яранги и он там живет со всеми людьми, которые умерли раньше. Если же у человека детей не было, старуха топит его в озере.

[Чукчи не хоронили покойника, а выбрасывали труп на съедение зверям, воронам, чайкам.]

– Вот так нам рассказывали старики, - закончил Рагтыыргын.

Мы подъехали к культбазе. Здесь уже стояло много нарт. Вскоре прибыла и старуха Панай.

ПАНАЙ ПРИСТУПАЕТ К РАБОТЕ

Школьники съехались почти все. Недоставало Вакыргына и Тает-Хемы из стойбища Яндагай и двух из стойбища Аккани: Рультуге-первого и Рультуге-второго. Однако чукча Паркок из Яндагая специально приехал известить, что яндагайские дети задержаны до приезда с гор старика родственника, старик хотел повидать детей в яранге.

Между тем, когда все дети уехали на культбазу, Вакыргын и Тает-Хема затосковали. Их совсем не интересовал старик, им хотелось вместе с другими учениками быть на культбазе. Они, и в особенности Тает-Хема, настояли на немедленной отправке их в школу.

Все дети явились возбужденные, веселые, как в собственный дом. Довольство и радость сияли на их лицах. Дети переоделись в чистые костюмы.

Даже у Лятуге появилось праздничное настроение. Отсутствие ребят в школе его угнетало. Ему уже надоело жить одному в этой огромной яранге, где не было даже мышей.

Теперь, довольный возвращением детей, он суетливо бегал по комнатам. Он с радостью выполнял любое поручение, от кого бы оно ни исходило, - от учителя или ученика. Множество ребят, большое оживление веселили его.

Ребята на сей раз чувствовали себя настоящими хозяевами. Одно их омрачало: спальни оказались закрытыми на ключ, и до самого отхода ко сну дети не могли побывать в своих уголках.

Теперь все наше внимание было уделено Панай. Ей предоставили отдельную комнату, дали новую меховую кухлянку, платье и даже... белье.

Нашу кухлянку, в отличие от своего мехового комбинезона, она могла снимать в любое время, не разуваясь для этого предварительно.

Ей был смешно так одеваться, но что поделаешь с таньгами! Об их причудах она уже наслушалась.

– Ладно, я буду таньги-неван (белолицей женщиной), - говорила она уезжающим по домам родителям учеников и иронически поглядывала на учительницу.

В школе Панай должна была играть важную роль, ибо у чукчей старики пользуются большим авторитетом, и младшие всегда с ними разговаривают вполголоса.

Вечером я сидел у себя в комнате. Ученики поужинали, и им пора было спать. Вошла Панай. На ней было новое серое платье из туальденора. Обновка явно угнетала ее с непривычки, но Панай мужественно переносила это неудобство.

Размеренным шагом прошла она по комнате и села рядом со мной за письменный стол. Она пришла поговорить.

Не успели мы приступить к разговору, как "классная дама" вдруг пересела со стула на пол.

– Почему ты, Панай, хочешь сидеть на полу?
– с удивлением спросил я.

– Ногам больно сидеть на этом...
– и она показала на стул.

Панай впервые попала в такую большую, шумную ярангу. Она качала головой и, показывая на уши, говорила:

– Здесь скоро оглохнешь.

Панай набила трубку. Я предложил ей папироску, она очень охотно взяла, но сунула ее в рот не тем концом.

– А я, старая, боялась, что детей будут здесь бить! Но, пожалуй, немножко придется. Без этого не обойдешься. Ведь они начнут скакать, как молодые олени, и тогда никому жизни не будет.

Позднее Панай настолько вошла в свою роль "укротительницы" и так кричала на детей, что мне приходилось ее сдерживать. А Таня возмущалась:

– Это безобразие! Старуха бегает за детьми то с палкой, то с торбазом.

Действительно, Панай, оказавшись в такой невероятно шумной ватаге, растерялась и, чтобы укротить детей, всюду бегала за ними, крича и грозя расправой. Когда палки не оказывалось под рукой, она быстро садилась на пол, снимала один торбаз и, размахивая им, гналась за расшалившимися ребятами.

– Конпын этки (совсем плохие), надо зачинщиков отправить отсюда, говорила она.

Панай не пользовалась у детей должным авторитетом. Они считали ее попытки навести порядок в "таньгиной яранге" делом несерьезным. Вопреки своему обычаю почтительного обращения со стариками, они показывали старухе язык, строили за ее спиной рожи, копировали ее утиную походку до такой степени комично, что мы и сами втихомолку покатывались со смеху.

Увидев на картинке мартышку, Тает-Хема сразу же решила, что мартышка эта очень похожа на Панай. С тех пор за Панай установилась кличка "Мартышка". Впрочем, в глаза ей никогда не говорили об этом.