Чукотка
Шрифт:
– Ну, вот что, друзья мои, - начал он, - разве я могу пустить к больной вас всех? Вас вон сколько, а комната, где лежит она, мала. Двух человек только можно. А они потом расскажут вам.
– Я пойду, - сказал Ульвургын и, ни слова не говоря, пролез мимо доктора к больничной двери.
Вслед за ним юркнул Таграй.
– Вот и хорошо. Пусть эти два человека и пойдут, - сказал доктор.
Ульвургын и Таграй направились было уже к дверям больницы, как вдруг послышался голос старика Тнаыргына.
– Таграй, подожди!
– крикнул он.
– Или ты глаза себе испортил - не видишь,
Таграй смутился и виновато сошел с крыльца в толпу. А старик, не спеша и не оглядываясь, взобрался на крыльцо и вскоре скрылся в больничном здании.
В коридоре Ульвургын спросил доктора:
– Халат надо, доктор?
– Да, да, обязательно.
Сестра-чукчанка принесла два халата.
– Тнаыргын, вот эту одежду надо надевать. Обычай такой у русского доктора.
– Хорошо. Если надо, я надену, - ответил Тнаыргын и тут же стал снимать через голову меховую кухлянку. Олений волос сыпался на крашеный пол.
Доктор молча и не совсем благосклонно посматривал на старика.
Тнаыргын улыбнулся. Ульвургын лукаво подмигнул доктору, и все они направились в палату.
– Какомэй, ремкылин! Какомэй, гости!
– удивленно-радостно вскрикнула Татьяна Николаевна.
– Здравствуй, Таня-кай!
– протягивая руку, проговорил Ульвургын.
Она поздоровалась с ним и, подавая руку старику, сказала:
– Сам Тнаыргын пришел. Как я рада!
– Садитесь, садитесь на табуретки, - предложил им доктор.
Но старик Тнаыргын молча смотрел на русскую девушку, стоял, не проявляя желания сесть.
– Садись, садись, Тнаыргын. Что ты так засмотрелся на меня?
– Это ты, Таня-кай?
– тихо спросил он.
– Ну конечно, я. А кто же ты думал?
– Не переселился ли голос твой в другого человека? Что-то моим глазам кажется перемена большая. Но, может быть, моим глазам нельзя и верить? А, Ульвургын?
– Это ничего, Тнаыргын, что голова стала седой, - сказала учительница.
– Стало быть, мои глаза говорят мне правду?
– и у старика задергались веки.
– Ну, ну, Тнаыргын, что это ты? Разве ты не рад, что я осталась живой?
Старик неопределенно покачал головой.
– Это не беда, Тнаыргын. У нас на Большой Земле есть такие доктора, которые восстановят цвет моих волос за один час. И если тебе не нравится моя седая голова, то обещаю тебе, что когда я приеду к вам еще, мои волосы будут такими же, какими твои глаза привыкли их видеть.
– Сердце не изменилось ли твое?
– спросил старик.
– Самое главное сердце. Осталось ли оно таким, какое было? Ведь никто не может сделать сердце лучше, чем оно есть.
– А-а! Сердце осталось таким же. Если не веришь мне, спроси доктора.
– Не-е-ет... Я спрашивать доктора не буду. Зачем мне спрашивать? Я увижу сам.
Тнаыргын присел на табуретку.
– Сейчас зима. Когда лето наступит, седина твоя, может, пройдет. Ведь зимой песцы белые, а к лету становятся темными. Только я вот и зимой, и летом - всегда седой. А ты ведь слишком молода, чтобы
носить белые волосы.Учительница смотрела на старика, слушала его и думала: "Кто он, этот человек, всю жизнь ходивший в звериных шкурах?"
Она расстроилась, вспомнила почему-то, что никогда не знала своих родителей. Ей захотелось сказать этому старику что-то ласковое, теплое, но слова не находились.
Она напрягла свою мысль и вдруг сказала:
– Тнаыргын, ты настоящий человек. Ты - как хороший отец. Когда я в первый раз ехала сюда, я не думала, что здесь, в вашем суровом краю, я встречу таких хороших, отзывчивых людей.
– Хорошие люди везде есть, - сказал Тнаыргын.
– И хорошие, и плохие. Есть и плохие. Они не придут к тебе, я это знаю. Они радовались бы, если бы твои глаза перестали смотреть на солнце. А я пришел. Потому что, когда новость пришла о тебе в мою ярангу, сон пропал у меня. Я думал всю ночь о тебе. И вторую ночь тоже думал.
– У меня, Тнаыргын, никогда не было отца. И матери не было. Я никогда их не видела. Я не могу представить даже их лица. Мне о них никто не рассказывал ни одного слова. И вот теперь мне хочется, чтобы они были похожи на тебя, Тнаыргын.
– Зачем говоришь такое? Или на вашей земле без отца и матери родятся люди? Что-то я не могу понять тебя. Не больна ли ты сильно?
– Нет, Тнаыргын, я здорова. Я объясню тебе сейчас. На Большой Земле была великая война. Люди бились за то, чтобы на земле была справедливость. Потом наступил голод. Людям нечего было есть, и они умирали. В то время я была очень маленькая. Может быть, и говорить еще не умела. Кто-то меня, может быть, нашел на улице и взял. Я росла в доме, где много было собрано таких детей. Потом попала в школу, вот в такую же школу-интернат, как у нас здесь. А когда я стала взрослой, мне самой захотелось работать с детьми. Так я стала учительницей. И вот почему я никогда не видела своих родителей. Теперь ты понимаешь?
– Да, я понимаю, - ответил он.
– И когда ты вот теперь пришел ко мне и так хорошо говоришь со мной, мне показалось, что ты - это отец мой. Мне захотелось считать тебя отцом своим.
– Меня, старика Тнаыргына, считать своим отцом?
– недоумевающе спросил он.
– Или ты, русская девушка, не знаешь, что я чукча?
– Знаю, Тнаыргын. Мне все равно: чукча ты или еще кто, но я вижу в тебе настоящего человека, человека с большим сердцем.
– Ну, если хочешь, считай меня отцом. Можно.
Старик глубоко задумался, и никто не нарушал его молчания. Потом он сказал:
– Только мне нехорошо стало.
– Почему?
– Ты помнишь, Таня-кай, когда в первый раз ты приехала к нам в ярангу, и мои глаза в первый раз увидели тебя, и уши мои в первый раз услышали голос твой, - я обманулся тогда. Я боялся тогда за детей нашего народа. Я не поверил тебе... сначала. Вот почему нехорошо мне теперь.
– Но ты ведь потом поверил?
– Да, это верно. Но все равно: зачем сразу не поверил? Тогда первый раз глаза мои смотрели на русскую девушку. Русских мужчин, когда я был молод еще, много знал я. И американских тоже. Все они были злы и алчны, как волки. Врагами считал я их. И тоже, выходит, обманулся.