Дальние края
Шрифт:
Но Ни Ай отвечала одно:
— Пошли!
Тогда Хоа решила отправить ее на вечер с кем-нибудь другим, но она наотрез отказалась от провожатых и горько рыдала во дворе.
— Вот видишь, Няй, — сказала Хоа, — я тебя всегда жалею, а ты не хочешь хоть раз меня пожалеть.
— A-а, опять называешь меня Няй!
Она давно уже не возражала против этой клички, но сейчас заупрямилась снова.
— Ни Ай, Ни Ай… Просто, я оговорилась.
В конце концов Няй победила. Она заставила Хоа подвести ее прямо к площадке, где собрались ребята. Но тут у нее вроде проснулась совесть, и она согласилась спрятаться за молодыми кофейными деревцами и оттуда любоваться заманчивым зрелищем.
Всего на вечер собралось человек
Чего-чего, а талантов на этом вечере было хоть отбавляй. Девочка по имени Лан спела народную песню и раскланивалась теперь, как настоящая артистка… «У нас, в шестом „Б“, с нею никто не сравнится», — подумала про себя Хоа.
И тут на сцену поднялся Нгок — Чан Хынг Дао. Сегодня лицо его украшали очки. И вообще он разоделся в пух и прах: новые длинные брюки, наглаженная рубашка. Левой рукой он прижимал к груди какую-то книгу в твердой обложке. Он ловко отвесил поклон, приветствуя всех собравшихся. «Интересно, какой у него будет номер?» — насторожилась Хоа.
— Я прочитаю вам, — громко сказал Нгок, — отрывок из поэмы То Хыу [31] «Партии тридцать лет». Для То Хыу творчество всегда было революционным оружием. В этом секрет популярности его поэзии…
Наверно, это свое вступительное слово он вычитал из какого-нибудь журнала или книжки: уж больно складно все у него получается…
Ничего не скажешь, стихи он читает здорово! Голос звучит то тише, то громче, то зазвенит на высокой ноте, то глухо падает вниз. Послушать такого чтеца и муравьи, как говорится, повылазят из муравейника.
31
То Хыу(род. в 1920 году) — крупнейший современный Вьетнамский поэт.
«Да-а, — подумала Хоа, — у него, конечно, настоящий талант!» Она и сама не заметила, как, выронив ручонку Ни Ай, встала с места и даже приподнялась на цыпочки, чтоб лучше видеть из своей засады. Няй, сидевшая на земле, давно уже задремала. А она все не могла глаз оторвать от Нгока. Левой рукой он по-прежнему прижимал к груди книжку, словно согревая ее на сердце, а правой размахивал в такт стихам.
Слышно, как зреют зерна, Людям реки покорны, В джунглях — электросвет. Слышен завтрашний ветер, Сметающий тьму наследий Мечтою тысячелетней, — Партии тридцать лет!.. [32]Хоа и сама безотчетным движением подняла к груди руку, словно держа в ней книжку, и тоже раскачивалась в такт стихам, а по спине у нее вдруг побежали мурашки.
Но тут Няй во сне повалилась на бок и, больно ударившись, заревела во весь голос. Она заявила, что желает идти спать.
32
Перевод А. Кронгауза.
—
Не нравится! — топала она ногами. — Не интересно! У меня уже глаза закрываются!— А мне очень нравится. Давай я послушаю еще одно стихотворение. — Хоа говорила вполголоса, боясь привлечь внимание ребят.
Но Няй зашумела еще громче:
— Не нравится!.. Пойдем! Пойдем домой…
Деваться некуда, пришлось уходить с концерта. Если уж Няй разойдется, пощады не жди… Все они, малыши, такие!
Дома Хоа умыла Ни Ай и разобрала постель. Няй снова ударилась в слезы, требуя, чтобы Хоа немедленно отыскала какую-то коробочку. Какую такую коробочку? Ведь она пришла с пустыми руками.
— Где моя коробочка? — ревела она. — Принеси мою любименькую коробочку!
— Не надо плакать, — улещала ее Хоа. — Будь умницей, положи голову на подушку и спи. Я завтра дам тебе мою шкатулку, в которой лежат иголки и нитки. Ты видела? Очень красивая шкатулочка.
Лампа моргнула три раза — скоро выключат свет. Здесь электричество горит только до половины десятого, а не круглые сутки, как в Хайфоне.
— Спи, Ни Ай, а то сейчас погаснет свет!
Вдруг возле ворот загудел автомобиль. Потом он въехал во двор, и лучи его фар желтой метлой провались по стене. Мотор взвыл напоследок и умолк. Звонко хлопнула дверца, и на пороге послышались чьи-то голоса. Хоа прислушалась: вроде бы папин голос…
И точно, отец со своими товарищами вернулись из Ханоя. Еще в дверях он крикнул:
— Хоа!.. Доченька! Ты уже спишь?
Хоа ужасно обрадовалась, совсем как маленькая:
— Папа! Папа приехал!
Няй, которая давно уже притихла и, как полагала Хоа, крепко спит, тоже вскочила и стала кричать:
— О-о! Папа! Папа приехал!..
Но едва радость внезапной встречи улеглась, у Хоа сразу переменился голос, и она начала упрекать отца:
— Не получаются у меня «особенные» каникулы. Если б не Няй, я давно бы уехала из твоего госхоза обратно в Хайфон.
— Полно тебе, — улыбнулся отец. — Давай лучше помиримся. И потом, почему это мой госхоз? Он ведь и твой тоже, и вообще наш, общий!
Папа поднял руку, поглядел на часы и попросил Хоа снять со стены керосиновую лампу, потому что электричеству оставалось гореть считанные минуты.
Ни Ай тоже стала серьезной. Она молча стояла рядом с кроватью и, широко раскрыв глаза, наблюдала, как дядя Ван на соседней койке разбирал свой багаж.
Глава VI
Хоа шагала рядом с папой, поднимаясь на холм, и разговор их лился неторопливо.
— Я получил письмо от твоей классной руководительницы, — говорил папа. — Она тебя хвалит. Пишет, что ты увлекаешься литературой и тут у тебя круглые пятерки. Но вот она жалуется, что ты не хочешь заниматься зоологией и ботаникой.
— Ну да. Я ведь хочу стать писателем. А литература, папа, — это наука о человеке. — Она испытующе поглядела на отца. — Конечно, она изучает не человеческое тело, а душу: психологию и чувства. Ты меня понимаешь?
— Понимаю, конечно.
— А зачем ты тогда говоришь, чтоб я учила зоологию и ботанику? И не понимаю, чего ты смеешься?
— Да просто ты не права. Каждый человек связан с окружающим миром — с природой, с другими людьми. Ну вот, скажем, ты завтра станешь писателем и захочешь написать про наш госхоз, про тех, кто выращивает перец и каучук. Если не будешь знать, как растет каучуковое дерево, какие у него особенности, что ж ты напишешь о людях, работающих на плантациях, о том, что заставляет их тревожиться по ночам, когда падает температура и все заволакивает туман, как берут они сок и что делают из него?