Данте

Смертную женщину, никому, в те дни, еще неизвестную девушку, Биче Портинари, возносит он выше всех святых, — может быть, выше самой Девы Марии. [914] Это «ересь» и «кощунство», если нет «Третьего Царства Духа», а если оно есть, то это новый, в христианстве небывалый, религиозный опыт, уже по ту сторону христианства, — не во Втором Завете, а в Третьем.

О, тихий Свет Христов, вознесся Ты на небо,Чтоб слабых глаз моих не ослепить.И в тот цветок, на небе пламеневший,Единственный, чье сладостное имяЯ призываю вечером и утром, —Я погрузил всю душу…И между тем, как та Звезда живаяВсе затмевала так же здесь, на небе,Как некогда затмила на земле, —Сошедший с неба, огненный венецОбвил ее, вращаясь в чудном блеске,И музыка тишайшая земли…И для души сладчайшая, громами,Что раздирают на четверо тучу,Казалось бы пред тою тихой песнью,Что славила Божественный Сапфир,В чьей синеве еще синее небо.И так звучала песнь Святого Духа:«Я — вечная Любовь, венец блаженства,Которым дышит девственное чрево,Обитель Сына Божья на земле».И повторяли все Огни: «Мария!»И вознеслась на небо Матерь к Сыну.И, как дитя, напившись молока,У груди матери, к ней простирает руки,Так все они простерлись к Ней с любовью…И хором пели все: Regina coeli, —Так сладостно, что не забуду ввек. [915]

914

Papini, p. 76, 180.

915

Par. ХХIII, 88.

Может быть, Беатриче, ушедшая в Белую Розу, снова выходит к Данте Девой Марией, так же, как Мария, ушедшая к Сыну, выйдет снова Матерью-Духом. Как бы две «Дамы Щита», Donne di Schermo: Беатриче скрывает от Данте Деву Марию, а Дева Мария скрывает от него Духа-Мать.

Ближе всех святых к Данте — Бернард Клервосский (1090–1153), потому что больше всех любит Землю Мать, так же как Матерь Небесную.

Я — Девы Марии верный служитель. [916]

916

Par. XXXI, 102.

Кажется иногда, что над ними обоими, святым Бернардом и грешным Данте, совершилось нежнейшее чудо любви — «кормление молоком» Богоматери, lactatio. В 1111 году, когда юный Бернард молился ночью в пустыне Сэн-Ворльской (Saint-Vorle), в часовне Девы Марии, перед Ее изваянием, и произнес слова:

Матерью тебя яви,Monstra te esse matrem, —

изваяние вдруг ожило, и Царица Небесная сжала один из пречистых сосцов своих так, что брызнувшие из него капли молока упали в полураскрытые от восхищения уста Бернардо. [917]

917

A. Martin. S. Bernard, p. 10.

О clemens, o pia,О dulcis Virgo Maria, —

эта сладчайшая песнь могла родиться только на этих устах, вкусивших божественной сладости того молока, которым был вскормлен Младенец Христос. Горькою полынью кажется Ангелам, по сравнению с нею, и мед райских цветов. Только на тех же устах могла родиться и эта молитва святого Бернарда за грешного Данте:

О, Дева Мать, дочь Сына своего,Всей твари высшая в своем смиреньи…Услышь мою молитву! ГорячееЯ не молился никогдаИ за себя, чем за него молюсь…Спаси его, помилуй… Видишь, сколькоК Тебе Блаженных простирает руки,Со мной и с Беатриче, за него! [918]

918

Par. XXXIII.

Так же, как первый, подземный вождь Данте, Виргилий, исчезает, только что появляется на пороге Земного Рая вождь его, второй, небесный, — Беатриче, — исчезает и она, только что св. Бернард появляется на пороге Света Неизреченного — молнии Трех.

…Я обернулся к ней, горя желаньемСпросить о том, чего не мог постигнуть…Но в светлых ризах я увидел старца.С отеческою благостью лицоОн обратил ко мне,И я воскликнул: «Где же Беатриче?»И он в ответ: «Она меня послалаЖелание твое исполнить до конца.И если взглянешь ты на третий кругВ Небесной Розе, то на троне славыЕе увидишь там»… Глаза я поднялИ увидал ее в сиянье вечном…Так и морское дно не отстоитОт тех высот, где молнии родятся,Как было далеко ее лицо.Но все же видел я его так ясно,Как будто не был от него ничемЯ отделен. И к ней я обратилсяС молитвою… И молча на меняС далекою улыбкой оглянувшисьВ последний раз, — она вернулась сноваК Источнику Предвечному любви. [919]

919

Par. XXXI, 55.

В эту минуту Данте не отделен от Беатриче уже ничем: тело ее так же, как тело Пресвятой Девы Марии, есть огненное, всего его объемлющее и проникающее дыхание Духа-Матери. Он — в Ней; Она — в нем. То, чего он хотел и не мог достигнуть на земле, — тайны брачной любви: «будут два одною плотью», — здесь, на небе, исполнилось.

Вся «Божественная комедия», так же как вся человеческая трагедия Данте — любовь его к Беатриче, есть не что иное, как совершаемое над ним чудо Пресвятой Девы Марии, а через Нее, может быть, и чудо Духа-Матери.

XIV. ТРИ

Истину говорю вам: лучше для вас, чтобы Я ушел; ибо если Я не уйду. Утешитель не придет к вам, а если уйду… то пошлю Его к вам.

Это предсмертное слово Христа к ученикам, вспоминаемое райской Сибиллой, Беатриче, в видении о грядущих судьбах Церкви, [920] исполнится и на судьбах Данте: Лика Христова не видит он в Первом пришествии, — только во Втором увидит; Сына в Нем самом не видит, — увидит только в Духе.

…О Юпитер,За нас распятый на земле, ужелиТы отвратил от нас святые очи?Или, быть может, в бездне сокровеннойПремудрости своей, Ты нам готовишьНеведомое благо? [921]

920

Purg. ХХХ III, 4.

921

Purg. VI, 117.

Вся «Комедия» есть не что иное, как утвердительный ответ на этот вопрос: да, «неведомое благо» готовится людям в грядущем явлении того Божественного Существа, под видом «Гончей», Veltro, o котором возвещает Виргилий, когда, по выходе из «темного леса», перед сошествием в ад, Данте встречает «Волчицу».

Тебе иным путем отсюда выйти должно…Затем, что здесь Волчица стережет…Всех убивая встречных…Лютый голодЕе таков, что никогда ничемНасытиться не может:Чем больше ест она, тем голодней.Со многими блудит она зверями,И будет с большим множеством блудить.Но Гончая придет убить Волчицу.Не золото той Гончей будет пищей,Но добродетель, мудрость и любовь.Меж войлоком и войлоком родитсяИ жалкую Италию спасет…Волчицу же из городов и весейЗагонит снова в ад, откуда в мирЕе когда-то выманила зависть. [922]

922

Inf. I, 94.

Самое близкое к Данте и частное явление этой «древней Волчицы», antica Lupa, есть Римская Курия, или даже вся Римская Церковь, а самое далекое и общее — «алчность», «жадность», cupidigia — то царящее в мире зло, которое мы называем «социальным неравенством».

О Жадность, всех живущих на земле

Ты поглотила так, что к небу

Поднять очей они уже не могут! [923]

Будь проклята, о древняя Волчица,

Что в голоде своем ненасытимом,

Лютее всех зверей! [924]

923

Par. XXVII, 121.

924

Purg. X, 10.

Кто эта «Волчица», понять легко. Но кто же «Гончая»? Много у Данте темных загадок, крепко замкнутых дверей, от которых ключи потеряны; но из всех загадок темнейшая, крепчайшим замком замкнутая дверь, — эта.

Кажется, два самых ранних истолкователя «Комедии», Безымянный, Anonimo (между 1321 и 1337 гг.) и Пьетро Данте, ближе всех остальных к разгадке. Оба они видят в «Гончей», Veltro, «Христа Судию» Второго Пришествия. [925] Очень вероятно, что истолкование это идет от самого Данте, через сына его. Но если так, то, по-видимому, сам Данте не хотел разгадать загадку до конца; или те, кто от него слышал истолкование, не поняли его, как следует, потому что если имя Veltro, как очень на то похоже, есть тайнопись Иоахимова «Вечного Евангелия» — откровение уже не Второго Лица, Сына, а Третьего, Духа, то и само явление Божественного Существа, чей геральдический образ для Данте есть ослепительно белая и быстрая, как молния, «Гончая», будет явлением тоже не Сына, а Духа. [926]

925

Kraus, p. 511 — H. Hauvette, p. 175.

926

Osser. Rom. 31. 1. 1937. Papini, p. 226. — L. Filomusi Guelfi. L'allegoria del poema di Dante (1910), p. 26.

Вот для чего «святые очи отвратил от нас Распятый»: чтобы «приготовить нам неведомое благо». Два бывших и ведомых блага: первое — создание мира; второе — Искупление, а третье, будущее, неведомое, — явление Духа. В этом третьем благе будет что-то прибавлено к начатому, но не конченному в первых двух: мир создал Отец, искупил Сын, оправдает Дух. Это, идущее от Духа, третье благо и есть, может быть, то, что Ориген называет «восстановлением всего», apokatastasis ton panton, и о чем говорит Павел: