Данте
Шрифт:
Усталым движением автор отодвинул свой труд в сторону. Когда же найдется император, который не предоставит Италию собственной участи, подобно Рудольфу Габсбургскому и Альбрехту Австрийскому! Италия похожа на тяжелого больного, который только умножает свои мучения, непрерывно ворочаясь с боку на бок на ложе страданий. С другой стороны, ее можно уподобить необъезженному скакуну, который не поддается никакому всаднику!
Поэт потянулся к другой незавершенной рукописи под названием «Пир» [57] . Из любви к своим необразованным братьям он собирался дать полуграмотной толпе изысканное яство образования, как и пообещал во введении.
57
«Пир» — трактат в защиту народного итальянского языка По замыслу автора, должен был состоять из четырнадцати
«О, сколь блаженны восседающие за той трапезой, где вкушают ангельский хлеб! И сколь несчастны те, что питаются той же пищей, что и скотина! Однако, поскольку каждый человек каждому другому человеку от природы друг, а каждый друг скорбит о недостатках любимого, постольку вкушающие пищу за столь высокой трапезой не лишены сострадания к тем, кто у них на глазах бродит по скотскому пастбищу, питаясь травой и желудями. А так как сочувствие — мать благодеяний, то и познавшие всегда щедро делятся своими добрыми богатствами с истинными бедняками, являя собой как бы живой источник, чья вода утоляет ту природную жажду, о которой говорилось выше. Я же не восседаю за благодатной трапезой, но, бежав от корма, уготованного черни, собираю у ног сидящих толику того, что они роняют. Я знаю о жалком существовании тех, кого я оставил за собою; вкусив сладость собранного долгими моими трудами, я проникся состраданием к этим несчастным и, памятуя об оставленных, приберег для них некогда обнаруженное их взорами и возбудившее в их душах большое желание. Посему, стремясь ныне им услужить, я намереваюсь задать всеобщее пиршество из того хлеба, который необходим для такой снеди и без которого они бы не смогли ее отведать. А это и есть пир, достойный этого хлеба и состоящий из такой снеди, которая, как я надеюсь, будет подана не напрасно».
Правда, заниматься научными изысканиями и распространять приобретенную мудрость намного тяжелее, если проводишь свои дни не в привычной домашней обстановке, окруженный безоблачным семейным счастьем, а принужден постоянно странствовать, не ведая, не вынудит ли горькая судьба уже назавтра покинуть облюбованное временное пристанище. Может быть, в этом и заключается причина того, что работа над «Пиром» так медленно продвигается. Во всяком случае, она не приносит Данте настоящего внутреннего удовлетворения. Может быть, однажды он создаст другое произведение, грандиозную величественную поэму, которая позволит людям заглянуть в самые потаенные уголки их души и обессмертит имя своего создателя. Возможно, если Бог продлит его дни, он отважится приняться за подобный труд; пока поэт колеблется между надеждой и самоотречением, между страстью к борьбе и жаждой мира!
Данте поднимается из-за стола. С работой на сегодня уже покончено. Он надевает берет, выходит из дома и спешит к ближайшим городским воротам. Стражник с длинной алебардой в руке приветливо кивает ему, ибо уже знает этого немногословного, серьезного и погруженного в свои мысли ученого, который почти ежедневно совершает прогулки за город. Не обращая внимания на башни, городские стены и валы, Данте Алигьери медленно направляется к синеющим на горизонте Апеннинам, углубившись в свои мысли.
Уже более пяти лет прошло с тех пор, как он постыдно бежал из Флоренции. Беглец избежал сожжения на костре, но сколько же с той поры ему пришлось претерпеть и безропотно принять! Непродолжительное, но прекрасное время он провел в Вероне, где благородный Бартоломео делла Скала с такой любовью заботился о несчастном беглеце, а девятилетний брат гостеприимного хозяина, Франческо, впоследствии Кан Гранде, не сводил восторженных глаз с серьезного гостя, который впервые за долгое время почувствовал себя как дома, на родине. Но расположенный к нему Бартоломео вскоре умер, а его брат Албоин относился к изгнаннику совершенно иначе, бросая косые взгляды и не считая нужным скрывать свою неприязнь. Заметив, откуда дует ветер, Данте покинул полюбившуюся ему Верону. После долгих мытарств он оказался в университетском городе Болонье, где, обучая других и учась, нашел себе, худо-бедно, новое пристанище.
Впрочем, надолго ли? Кто знает? Если партию белых изгонят и из Болоньи, бежавшему из Флоренции белому гвельфу тоже придется покинуть город!
Горька судьба изгнанника! Вдали от родины, вдали от жены и детей проходит день за днем, год за годом — серые и безотрадные, а нетерпеливая душа страдает от нестерпимой тоски по родине!
И подобно жаркому сирокко, иссушающему готовые лопнуть от спелости растения, изгнанника изнуряют и другие страдания: потоки пылкой чувственности все чаще пронизывают его тело. Данте прекрасно понимает, что не создан быть священником, ибо безбрачие стало бы для него сущим мучением.
И надо же так случиться, чтобы именно он на протяжении нескольких лет оказался оторванным от домашнего очага, от своей любимой жены! И можно ли ставить в вину ему, здоровому,
жаждущему любви мужчине, если его чувства бунтуют, вырываясь наружу словно яркое пламя, которое стремятся погасить?По соседству с ним живет прелестная стройная девушка. Ее великолепные золотистые косы, ее голубые глаза, опушенные длинными темными ресницами, — все это свидетельствует о том, что в ее итальянских предках есть примесь германской крови. Может быть, в те далекие столетия, когда германские воины преодолевали Альпы, чтобы обрести на солнечном юге императорскую корону, и возникали связи — освященные церковью или нет! — между завоевателями, пришедшими с севера, и страстными южными женщинами. Для Данте не было тайной, что благодаря его предку Альдигьери и в его генеалогическом древе присутствует северная кровь, и поэтому его особенно влекло к белокурой красавице. Однажды, когда она доставала воду из колодца, он попытался завести с ней разговор, полный любезности и почтительности, но она ответила вызывающе и, презрительно скривив губы, повернулась к несчастному изгнаннику спиной. О, как восстала тогда его уязвленная гордость, а его нежный любовный порыв обернулся ненавистью, жаждущей отмщения! И поэт излил обуревающие его чувства в стихах, в которых отчетливо слышится голос его крови:
О, если б косы пышные схватив, Те, что меня измучили, бичуя, Услышать, скорбь врачуя, И утренней и поздней мессы звон. Нет, я не милосерден, не учтив, — Играть я буду, как медведь, ликуя. Стократно отомщу я Амору за бессильный муки стон. Пусть взор мой будет долго погружен В ее глаза, где искры возникают, Что сердце мне сжигают. Тогда, за равнодушие отмщенный, Я все прощу, любовью примиренный. Прямым путем иди, канцона, к даме. Таит она, не зная, как я стражду, Все, что так страстно жажду. Пронзи ей грудь певучею стрелою — Всегда прославлен мститель похвалою.Жаль только, что на осуществление подобных фантазий поэту было так мало надежд!
Данте снова и снова убеждал себя: хватит всего этого тщеславия любви! Венера — неверная богиня, гораздо лучше служить возвышенно божественной науке, благородной философии, которая способна внести в мятущуюся душу желанное спокойствие!
Однако влюбчивое сердце всякий раз забывало мудрые поучения вышколенного философией разума!
Внезапно Данте очнулся от своих мыслей. До него дошло, что размышления и мечты отняли у него несколько часов. В сумерках неслышно пролетела летучая мышь. Вечерний ветерок приводил в движение тяжелые от зерен колосья созревшей пшеницы, а на западной стороне неба последние лучи заходящего солнца тонули в широко раскрытых объятиях наступающей ночи.
Со стороны города, где зубцы величественных дворцов и торжественно-серьезные башни церквей четко вырисовывались на фоне темнеющего неба, донесся колокольный звон. По давней привычке Данте стянул с головы берет и принялся молиться. Закончив общение с Богом, он быстрыми шагами направился к городским воротам.
Дежурный наемник с почтительной улыбкой провожал глазами ученого мужа, который, казалось, никого не видел и не узнавал. Теперь Алигьери отправился крытой колоннадой, которая была возведена для пешеходов вдоль домов. Проходя мимо Дворца подесты, он вспомнил о короле Энцио, сыне ненавистного короля Фридриха II из рода Гогенштауфенов, который провел долгих двадцать три года в этом дворце, заточенный туда своими врагами-гибеллинами. Как ужасны плоды, которые приносит политическая ненависть!
Добравшись до своего убогого жилища, Данте был встречен хозяином дома, где поселился, и каким-то незнакомым молодым человеком в дорожном костюме, который дожидался мессера Данте уже битый час и никак не желал уходить, не повидавшись с ним. Свою лошадь он поставил в конюшне.
— Простите, пожалуйста, мессер Данте, если я явился в неудобное для вас время. Я — Арнольфо Альберти из Флоренции.
— Добро пожаловать, дорогой земляк!
Данте пожал руку молодому человеку и проводил его в свою комнату, оставив любопытство хозяина дома неудовлетворенным.
— Присаживайтесь, мой молодой друг! Вы из Флоренции, это усугубляет мой интерес к вам. Я уже знаю вас как храброго спасителя моего умершего друга Гвидо Кавальканти.
Арнольфо, слегка смутившись, попытался преуменьшить свою роль в той истории.
— Только не надо слишком скромничать! А какие вести вы привезли мне из Флоренции?
Посетитель полез в свой кафтан.
— Мне нужно было по делам съездить в Болонью. Я воспользовался случаем, зашел к вашей супруге и привез вам от нее это письмо.